— А ты представляешь? — полунасмешливо, полусерьезно спросил маршал, вновь прикуривая папиросу.
— Эх, Костя, дорогой мой друг! — воскликнул Белозеров. — Непросто ответить на этот вопрос, но я попробую, и очень коротко.
— Давай, философ, давай, — сказал Рокоссовский, окутываясь дымом.
— Знаешь, Костя, мне иногда кажется, что под куполом прекрасных идей равенства, свободы и братства мы построили арену цирка, где дрессируем не зверей, а людей.
Подошла Юлия Петровна и поставила на стол чайник, варенье. Заметив усталое лицо мужа, сказала:
— Вам не надоело говорить о политике?
— Нет, мама, не надоело, — ответил Рокоссовский, поднося ко рту ложечку варенья. — Нас уже не переделаешь.
— Андрюша, ты не передумал, может, останешься на ночь? — спросила хозяйка, поправляя короткие черные с проседью волосы.
— У меня уже билет в кармане.
— Во сколько поезд? — спросила она.
— В двадцать три сорок я должен быть на Белорусском вокзале.
— Костя, ты машину заказал?
— Разумеется. К десяти часам подойдет.
— В моем распоряжении еще более часа, — глянув на часы, произнес Белозеров.
Подошел Павлик, попрощался с дедушкой и гостем, и Юлия Петровна ушла укладывать его спать.
— Что-то, Костя, ты не очень охотно рассказывал сегодня о себе, — сказал Белозеров, поднимаясь из-за стола вслед за Рокоссовским. — Ты ведь много видел. Служил в Польше, потом снова вернулся в Россию.
— О чем говорить, Андрей, ирония моей судьбы и так ясна.
— В чем же она?
— В России меня считают поляком, а на родине — русским, — горько улыбнулся маршал.
Еще один летний день уносил частицу жизни в небытие. Между деревьями просвечивалась желто-багровая полоса, оставленная на небе уходящим за горизонт солнцем. Над лесом с пронзительным шумом пролетела стая скворцов; где-то ворковали голуби; со стороны поля доносилась перепелиная песня — «пить-полоть», «пить-полоть».
Друзья, теперь уже в мирной задушевной беседе, прошлись по лесу, затем присели на бревно, приспособленное под скамейку. Они говорили о прошедшей войне, заглядывали в будущее страны…
Было заметно, что разговор давался Рокоссовскому с трудом. Встреча с другом заставила его повеселеть, разговориться, но под конец обернулась утомлением: лицо вытянулось, глаза смотрели куда-то вдаль, голос стал тихим.
Белозеров понял, что с другом творится что-то неладное. Он положил ему руку на плечо и осторожно спросил:
— Костя, дорогой, скажи честно, ты болен?
— Да, Андрей, — ответил Рокоссовский, испытывая острую неловкость. — От меня близкие скрывают, но я знаю… — Он повернулся к Белозерову. — Я безнадежно болен, Андрей… У меня рак.
На крыльце дачи поблескивал свет фонаря; на темно-синем небе загорались звезды; продолжала петь перепелка — «пить-полоть», «пить-полоть».
— Андрей, — нарушил молчание Рокоссовский. — Ты слышишь меня?
— Слышу, слышу, Костя.
— Не надо, друг, не грусти. Случилось то, что должно было случиться, рано или поздно. Тут нет ничего необычного… Давно мы с тобой, Андрей, не пели.
Он затянул тихим голосом, песню подхватил Белозеров:
Андрей поднялся, прислонился к гладкому стволу березы и, скрестив руки на груди, не сводил глаз с Рокоссовского. Он в последний раз всматривался в красивый профиль, смотрел на теряющуюся на темном фоне леса фигуру.
Он думал о судьбе, которая свела его с этим незаурядным человеком, об угаре революционной борьбы, выпавшей на их долю, об истинной дружбе, которая связывала их многие годы, о совместном хождении по мукам. Вдруг он порывисто подошел к шагнувшему навстречу другу и крепко обнял его за плечи. И так они стояли молча до тех пор, пока не услышали сигнал машины.
Они несколько раз поднимали друг на друга глаза, будто хотели что-то сказать, но снова опускали. Тихо, задумчиво стоял лес, словно ему одному были ведомы тайны, которыми были полны души этих людей в минуты последнего в их жизни расставания. Растроганно и печально продолжала петь перепелка — «пить-полоть», «пить-полоть».
В зимнюю стужу 1968 года маршал Рокоссовский последний раз встречался со своими товарищами и сослуживцами. Это было на научной конференции, которую проводило Министерство обороны в связи с 50-летней годовщиной Советской Армии. В разговоре с друзьями он сетовал на то, что в связи с прогрессирующей болезнью он отказался от замысла воспроизвести в своих мемуарах всю свою жизнь и огромный опыт, а вынужден сосредоточиться только на Второй мировой войне.