Рокоссовский обратил внимание на то, чтобы недостатки в боевой подготовке и полевой выучке (он их перечислил подробно) были устранены в кратчайший срок.
— Корпус и дивизия прикрывают самый ответственный участок границы, — сказал он в заключение. — Отсюда до возможного противника — рукой подать.
С полной убежденностью в правоте того, что он сказал, Рокоссовский покинул трибуну.
В начале мая 1937 года Рокоссовские на семейном совете решили провести отпуск в городе Пскове и его окрестностях. Они написали письмо Белозерову и вскоре получили ответ, что во второй половине августа он с удовольствием приедет к ним в гости с женой и сыном. Юлия Петровна и Ада строили планы, мечтали, как они будут принимать гостей, ловить рыбу, гулять по лесу, собирать грибы и загорать. Им нечасто приходилось отдыхать с отцом, да еще летом.
Поддаваясь настроению дочери, не дававшей покоя своими неуемными фантазиями, Юлия Петровна старалась держать себя в руках и не думать о том, что люди стали какими-то нервозными, скрытными, неразговорчивыми. Даже всем известные женщины-болтушки, жены военнослужащих и те прикусили языки. По ночам все чаще и чаще начали появляться зловещие, как смерть, черные фургоны. После их посещения все больше и больше появлялось женщин с опухшими от слез лицами. Ночами, слушая тяжелые шаги на лестнице, она вздрагивала и, чтобы унять биение сердца, готового выскочить из груди, тайком от мужа принимала валерьянку.
Юлия Петровна стала замечать в себе перемены: она почти перестала смеяться, шутить, веселиться в любой компании. Может быть, она такой женщиной никогда и не была, а только присвоила себе на время черты характера той Юленьки, которую так любили ее домашние и муж Костя? Она часто задавала себе вопрос, что с ней происходит? И не находила ответа. Видела, что даже дети стали не такими раскрепощенно-веселыми, какими были всегда. Ей иногда казалось, что птицы, баловни природы, щебечут и поют не так, как они это делали раньше.
Людям, не испытавшим этого страха, трудно поверить, сколько тревог, сколько отчаяния, сколько изнуряющего и мучительного ожидания таилось тогда под крышами многих домов.
В середине июня, закончив дела в штабе корпуса, Рокоссовский зашел домой, чтобы взять вещи и уехать в долгую командировку для организации учебы частей и соединений в летних лагерях.
К нему подошла жена, встала на цыпочки и чмокнула в щеку.
— Что случилось, Костя, ты какой-то сам не свой?
— Да так.
— А все же?
— Сегодня утром арестовали двух командиров полков и заместителя начальника штаба корпуса.
— За что? Они что-нибудь натворили?
— Да нет.
— Так за что же?
— Юленька, никто ничего не знает, — вздохнул Рокоссовский. — Я пытался выяснить.
— И что ты выяснил?
— Лучше и не спрашивай, — сказал он, давая понять, что разговор на эту тему закончен. Он сочувственно глянул на жену и спросил: — А где дочка?
— Должна скоро прийти. Она задержалась у подруги. Дочь Гуляева, ты, наверно, знаешь?
— Его арестовали три дня назад.
— Может, Аде не надо к ним ходить? — почти шепотом спросила она. Ее лицо покрылось красными пятнами.
— О чем ты говоришь, Юлия? При чем тут дети?
В комнате раздался телефонный звонок.
— Да, — поднял трубку Рокоссовский. — Да, да, я слушаю. Хорошо, подавайте машину. Я сейчас выхожу.
Он взял чемодан и направился к выходу.
— Люлю, не волнуйся, через два месяца я вернусь. Возьмем отпуск и отдохнем на славу. Поцелуй дочурку. — Он обнял жену и вышел.
Когда Рокоссовский подошел к машине, возле нее стояли широкоплечий, с небольшим животиком, похожим на дыню, начальник особого отдела корпуса и дивизионный комиссар Болошов.
— Что все это значит, Иван Степанович? — спросил настороженно Рокоссовский.
Болошов потоптался на месте, покраснел и ничего не ответил.
— Это значит, что вас просят в штаб корпуса для объявления важного документа, — пояснил особист.
— Кто просит?
— По поручению командующего Ленинградским военным округом, — сказал особист. — Мы вас просим.
— Ну что ж, поехали, — сухо сказал Рокоссовский и сел рядом с водителем.
Болошов и особист заняли места сзади.