В течение 1937–1938 годов Юлия Петровна сменила много профессий: она работала и бухгалтером на железнодорожной станции, и наладчицей на заводе высокоизмерительного приборостроения, и несколько месяцев учительницей младших классов. Но, когда соответствующие органы доводили до начальства, что она жена «врага народа», ее немедленно увольняли. Она просила, слезно умоляла оставить ее на работе, но руководители, даже те, кто ей сочувствовал, говорили: извините, от нас это не зависит. Наконец, она устроилась уборщицей на захудалой машинно-тракторной станции, где вездесущие энкавэдисты оставили ее в покое.
Дочь Ада за год сменила несколько школ. Несмотря на уговоры матери, она оттуда убегала, когда дети каким-то невероятным образом узнавали и начинали ее допекать «дочерью врага народа». Обделенная отцовской лаской, лишенная нормальных условий существования, она металась из школы в школу, а за ней неудержимой волной проносился поток оскорблений — «дочь врага народа», «шпионка», «дочь изменника родины».
В очередной школе, куда ее кое-как устроила мать, в январе 1939 года по инициативе энкавэдистов проводился митинг, где Ада Рокоссовская должна была осудить отца за то, что он предал Родину и Советскую власть. Накануне этого бесчеловечного собрания с пятиклассницей Адой проводили беседы директор школы, парторг, секретарь комсомольской организации, а классный руководитель даже составил текст и заставил ее выучить наизусть. Ада обязана была заклеймить позором своего отца и отречься от него за то, что он оказался врагом народа.
В спортивном зале были собраны учителя и ученики старших и младших классов.
— Товарищи, — начал свою речь директор, приглаживая пучки золотисто-седых волос вокруг большого черепа, — наши славные органы НКВД, бдительно стоящие на страже нашей родной советской власти, разоблачили и до сих пор разоблачают сотни и тысячи шпионов, диверсантов, террористов и прочей сволочи, которая пытается подорвать наш самый справедливый строй в мире, строй трудящегося народа. Педагоги и ученики нашей школы говорят: мы не допустим, чтобы эти отщепенцы общества на нашей земле творили свое гнусное дело. Мы будем их выискивать и разоблачать, в какие бы красивые одежды они ни рядились. Нас учит этому великий вождь нашей страны товарищ Сталин!
Бурные аплодисменты зала прервали цветистую речь директора.
— Эти, с позволения сказать, люди, — продолжал он, когда смолкли овации, — служат немецкому фашизму и другим империалистическим государствам. — Он мельком глянул на энкавэдиста, сидящего в президиуме, и тот поднял больший палец, мол, очень здорово.
Вдохновленный этим жестом, директор пошевелил трибуну, стоявшую на столе, и, взглянув на первую скамейку, где сидела Ада, произнес:
— У нас учится дочь врага народа Константина Рокоссовского, Ада. Ее отец еще в 1937 году был арестован за шпионаж и заговор против Советской власти. Я уверен, она даст правильную оценку действиям своего отца, хотя я сомневаюсь, что его можно называть отцом.
Он подошел к первому ряду, взял за ручку девочку и поставил ее за трибуну, а сам занял место в президиуме.
— Говори, Ада, говори откровенно, что ты думаешь о своем отце.
Нахмуренная, с горящими глазками, девочка стояла посредине зала и молчала.
— Ну, говори, Ада, говори! — подбадривал ее директор, напряженно поглядывая на энкавэдиста. — Ну, что же ты молчишь? Говори-и!
Ада капризно дернула плечиками и, поправив на лбу темную челку, сказала:
— Я не буду ничего говорить!
— Почему, Ада? — забеспокоился директор.
Девочка почувствовала, как ее руки и ноги внезапно пронзила мелкая дрожь.
— Ада, что с тобой? — повысил голос директор.
Ада резко повернула голову, окинула взглядом президиум и крикнула:
— Мой папа лучше вас всех! Да! Да!.. Лучше всех!
Она заплакала, забежала в гардероб, взяла свое поношенное пальтишко, достала из сумки вязаную шапочку, надела их и выбежала на улицу.
Мощный северный ветер гнул к земле деревья, грохотал по крышам домов, немилосердно хлестал Аду в лицо. Но она не замечала его холодного напора и, шлепая по лужам резиновыми сапожками, все прибавляла шагу.
Зайдя в дом, она швырнула портфель на пол и, забившись в угол, заплакала навзрыд.
Назавтра ее исключили из школы за дерзкий поступок и неуважение к педагогам. Обида так разыгралась в душе девочки, что она наотрез отказалась учиться. И только в новом учебном году Юлии Петровне удалось уговорить дочь пойти в другую школу.