— Мне хватит, я много не ем.
— Знаешь, доченька, ты свою еду положи в сумку. Она тебе еще пригодится, — сказала Ольга, намазывая масло на хлеб. — Мы тебя сегодня угощаем.
— Спасибо.
После ужина девочка посмелела, почуяв своим детским сердцем, что рядом с ней хорошие, добрые люди.
— А что ты знаешь о своем папе?
— О, тетя Оля! — оживилась девочка, поглаживая плюшевого мишку. — Мой папа очень красивый и добрый-добрый. Он такой же мягкий, как этот плюшевый мишка.
Чуть попозже Ада подробно рассказала этой паре о цели своей поездки в Москву.
Ольга незаметно вытерла появившиеся на глазах слезы, сказала:
— Ты не волнуйся, доченька, дядя Валерий поможет тебе найти приемную. А когда отдашь свою посылочку, дай бог, чтобы ее приняли, то переночуешь у нас, а на следующий день мы тебя отправим домой.
— Спасибо, вы такие же добрые, как мой папа.
В осеннем мамином пальтишке, под которое было поддето два поношенных свитера, Ада простояла на московском мартовском холоде около шести часов. Чего она только не наслушалась в приглушенном злобном шипении толкающихся в очереди людей. Таких грубых слов она отродясь не слышала, но смутно догадывалась о том, что они означают. Когда наконец приблизилась ее очередь, она потеряла самообладание: ноги у нее стали ватными, в горле пересохло, сердце билось, как у воробья.
— Кому передаешь? — рявкнул из окошка толстомордый детина.
— На посылке написано: Рокоссовскому Константину Константиновичу, — дрожащим голоском пояснила девочка.
Тот несколько минут водил прокуренным пальцем по списку, а затем поднял глаза и произнес:
— Беру! Подавай!
Трясущимися ручками она подала посылочку — за ее спиной, казалось, выросли крылья, и ей хотелось подняться в небо. Она стремглав выбежала из приемной НКВД, несколько раз, поскользнувшись на льду, падала, но тут же поднималась и бежала дальше.
В условленном месте в магазине «Детский мир» она нашла дядю Валерия и, прижавшись к нему, разрыдалась от радости.
— Ну что, взяли?
— Дяденька Валерочка!.. Мой папа жив!.. Мой папа жив!.. Мой папочка жив!..
Глава девятнадцатая
После очередного допроса, который ничего не дал ни той, ни другой стороне, Рокоссовский лежал на кровати и перечитывал «Войну и мир» Льва Толстого.
Вдруг открылось в двери окошко и надзиратель сказал:
— Гражданин Рокоссовский, примите передачу!
— Спасибо! — Он вскочил с постели и с душевным трепетом снял крышку уже вскрытой посылки. Он взял записку и начал читать:
«Здравствуй, наш дорогой папочка! Мы живем в Армавире. У нас все хорошо, выращиваем твои любимые розы. Посылку тебе передала Ада. Целуем тебя крепко. Твои — жена и дочь».
Он прижал к губам записку и, радостно улыбнувшись, поцеловал ее.
— Спасибо, мои любимые! Как я рад, что вы есть на свете!
Рокоссовский присел на стул, закурил сигарету, и ему показалось, что в этом горьком дыме есть что-то родное и сладкое, напоминающее о прошлой жизни. Вечером он пил чай с «подушечками», а ночью почти до утра не спал. Он думал о жене и дочери. Он видел себя на свадьбе со своей Люлю, со всей семьей ехал по степям Монголии в Ургу, с дочкой ловил рыбу в Селенге, собирал грибы в лесах Белоруссии, с женой и дочкой ходил по пушкинским местам.
В конце апреля 1939 года Рокоссовского из внутренней тюрьмы на Лубянке перевели в Бутырку. К серым, окованным железом воротам его привезли на черном «вороне» ночью. Начальник конвоя, молодой энкавэдист, выскочил из кабины, ощупал кобуру на серой шинели и дал команду:
— Выходи!
Двое конвоиров, сидевших вместе с заключенным, отгороженные от него железной решеткой, выпрыгнули из машины, за ними в наручниках спустился Рокоссовский. Он был в солдатских брюках, в порванных кирзовых сапогах, в помятой шапке-ушанке и замызганной телогрейке. От свежего воздуха у него кружилась голова.
— Заводи! — крикнул вновь появившийся начальник конвоя.
Рокоссовского завели в тамбур, и его встретил с делом в руках средних лет мужчина с повязкой дежурного. Он громко назвал фамилию, имя, отчество, год и место рождения и статью, по которой обвинялся заключенный. После этого его провели в бокс, раздели до трусов и осмотрели все его вещи, даже прощупали на трусах резинку. Затем его провели в тюремный двор, за забором которого яркой россыпью виднелись огни ночной Москвы. К нему подвели еще десятка два заключенных и повели их в приземистый сарай, который именовали баней. Из тамбура одна дверь вела влево, а другая — вправо. Провожатый открыл правую дверь, и зэки гуськом, как утята за уткой, потянулись за ним. Когда все зашли в моечную, раздалась команда: «Всем раздеться! Вещи в прожарку!»