Я стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди почти по-детски, как будто таким образом могла защитить свою грудь от всего, что не было сказано, потому что того, что он открыл, было недостаточно. Это не было ложью, но и не было всей правдой.
То, как он избегал подробностей, как тщательно подбирал каждое слово, словно держал в руках динамит, сказало мне больше, чем любое полное признание. Он не пытался меня пощадить. Не совсем. Он изо всех сил старался сохранить то, что ещё мог контролировать: образ, который он создал передо мной, и доминирование, которое он проявлял, даже когда говорил, что любит меня.
Я огляделась. Дом был маленьким, с тёмными деревянными стенами и узкими окнами, которые почти не пропускали свет. Всё здесь казалось нарочито оторванным от мира. Место, где можно спрятаться, замести следы... и это осознание легло на меня дополнительным грузом: мы не просто защищались, мы хоронили себя...
Леон вернулся к своему методичному занятию. Он сухо разжёг камин, расставил кухонные стулья так, словно внешняя симметрия могла сдержать хаос внутри. Но в его глазах, когда он бросил на меня быстрый взгляд через плечо, мелькнуло что-то мрачное, как будто он ждал вопроса, который я не осмеливалась задать, или надеялся, что я задам его в ближайшее время, чтобы он мог освободиться от бремени бездействия.
У меня заболело горло от того, что я так часто сглатывала. Сомнение было живым существом, которое впивалось в меня зубами. Я хотела верить ему, доверять ему, поддаться силе своего решения, просто закрыть глаза и позволить себе упасть в объятия этого мужчины, который пожирал меня взглядом, как будто я принадлежала ему по праву.
Но я чувствовала... глубоко внутри, что он всё ещё скрывает что-то разрушительное.
Я хотела задавать вопросы, кричать и швырять всё подряд, пока он не посмотрит на меня и не скажет прямо, кто он такой... кто он есть. Но мне не хватило смелости. Потому что отчасти я боялась того, что услышу, а отчасти... я боялась, что, когда узнаю, мне больше не захочется выходить из дома.
Я сидела на диване, сложив руки на коленях, и смотрела на камин, который медленно разгорался. Тепло начало окутывать комнату, но внутри меня всё ещё был лёд.
Леон закончил складывать дрова и сел напротив меня. Это был один из немногих моментов, когда мы были на одном уровне, физически равны.
Он молча наблюдал за мной, словно изучая каждую мою реакцию.
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.
Две статуи, готовые рухнуть.
Он первым нарушил молчание.
— Если ты хочешь уйти, Анджела... сейчас самое время.
У меня перехватило дыхание, но не от удивления, а от боли, которую я почувствовала в его словах. В его голосе не было вызова. Не было сарказма. Была только... усталость... и, возможно, чувство вины.
— Ты даёшь мне шанс, — прошептала я.
Он кивнул, не сводя с меня глаз, тёмных, как глубокий колодец.
— Нет, — мой голос прозвучал раньше, чем я успела подумать. — Ты испытываешь меня.
Он ничего не сказал. Подтверждение было в его молчании.
Я на мгновение закрыла глаза, пытаясь понять, почему я не встаю, почему мои ноги всё ещё приросли к земле и почему, даже испытывая страх, даже злясь, даже не зная, что будет дальше, я всё равно решила остаться здесь?
Открыв глаза, я увидела, что он всё ещё молча наблюдает, как будто во мне было что-то, что он хотел защитить... даже если это означало держать себя подальше от меня.
Леон не ушёл, и я тоже не ушла, и, возможно, это было началом конца.
ГЛАВА 33
Ночь тяжело опустилась на лес, поглотив остатки света, ещё теплившегося в небе, и погрузив дом в кромешную тьму, которая казалась живой и пульсирующей. Единственным источником тепла был камин в гостиной, но даже там холод, казалось, просачивался сквозь старые стены, щели в окнах и заполнял пространство между нами.
Леон обустроил комнату по-деловому: он набросал одеяла на двуспальную кровать, словно этого было достаточно, чтобы подготовить нас к долгой ночи. Никто не обменялся многозначительными взглядами. Никто не говорил. Только сухие, деловые жесты того, кто уже решил, что молчание — единственный приемлемый ответ.
Когда я легла, матрас скрипнул под моим весом, и каждый звук казался слишком громким в удушающей тишине, окутавшей нас. Простыня была грубой на моей обнажённой коже, и я съёжилась под тяжёлым одеялом, стараясь не дрожать от холода, ожидания и страха.