Они отошли.
- Как будить? - спросил несколько озадаченно Петр Кириллович, - да разве «он» спит?
- Государыня, как отполдничали, изволили вздремнуть, - строго отвечал майор, направляясь к помещению караула.
«Какая государыня?» - подумал Петр Кириллович, - «Или теперь уж можно?»
Он медленно вернулся к «красному» крыльцу.
К крыльцу же, вынув с усилием, и не с первого раза, из маленького полуподвального выхода противоположного здания, осторожно повели, придерживая под руки, ветхого старичка.
Старичок этот был легендарной личностью - это был повар, готовивший парадные обеды еще секретарям ЦК, во времена совершенно исторические и сказочные.
Он был давно на пенсии, но консультировал. Петр Кириллович его неплохо знал и при случае оказывал старику маленькие услуги. На всякий случай.
- Семен Яковлевич, день добрый, - обратился он к старому повару, когда процессия приблизилась, - просветите меня, что у нас тут нового, а то закрутился совсем, дела. Новых каких едоков не появилось? «Государынь?»
И Петр Кириллович вроде как пошутил и улыбнулся, но осторожно. Случись что, и фразу можно было и переистолковать, согласно протоколу.
Повар притормозил ведущих волочащейся по брусчатке ногой.
- Дал Бог дожить, - просипел он, - радость сердечная, хоть не помирай теперь! Я знал, я молился!
Старик всхлипнул и утер слезу.
- А у них все не готово! Кухня там, палаты там! Не накрыть толком, не подать!
- Кому подать? - тупо спросил Петр Кириллович.
- Государыне, кому же еще?
Повар посмотрел на Петра Кирилловича с изумлением.
- Как приехали, изволили скушать слоеного пирожка с «крэмом» и киселя ежевичного. А заливного осетра велели отдать караулу.
Старый повар гневно засопел и побагровел.
- Кто же будет осетра кушать, когда хрен не подан!
Петр Кириллович стоял, раскрыв рот.
- Теперь проснутся, откушать вдруг соизволят, а у них опять ничего! Пирожка по-новгородски испечь не умеют! Нет уж, отцам хранителям государства служил, а уж матушке царице втройне послужу.
Петр Кириллович со стуком захлопнул рот.
- Семен Яковлевич, - пугаясь сам своей просьбы, (а вдруг провокация? Вдруг - проверяют просто?) тихо спросил Петр Кириллович, - а можно я с вами? Я ведь и не видел еще... Сегодня.
Подумав, для чего-то добавил он.
Семен Яковлевич кивнул, и они прошли мимо немигающего, двухметрового почетного караула внутрь старинных и похожих на чью-то весело раскрашенную и лакированную игрушку, великокняжеских палат.
Там было полным-полно знакомых и не знакомых Петру Кирилловичу, так или иначе связанных с государственной службой, людей. Самых влиятельных, впрочем, было немного.
В основном были мэры различных мелких городков, авиаперевозчики, начальники, ведающими квотами на вылов трески и пеляди, много было лесничих, ограничивающих вырубки, дорожных строителей и региональных руководителей пожарной службы, были и кураторы народного образования.
Отдельной, взволнованной группой стояли режиссеры и писатели.
Все негромко говорили, и гул голосов, сливаясь в единый звук, то нарастая, то затихая, напоминал уханье моря возле скал.
- Самое время подать прошение о помиловании, - слышалось слева, - пока «лайнер разгон не взял»... Потом не подступишься.
- Да ты не пиши, что крал - кому это интересно теперь?- пиши, что сопротивлялся по мере сил и ума расходованию бюджетных средств..., - отзывалось справа.
Один угрюмого вида мужчина, строгий весьма, пристроившись у подоконника, быстро писал что-то. Петр Кириллович, проходя, взглянул мельком и успел прочесть: «... а засим, нижайше прошу Ваше Царское Величество семейный наш графский титул и, равно, как и имение, бессовестно и беззаконно отнятые, мне вернуть. Ваш покорный раб, Алешка Губов, сын Николаев».
Петр Кириллович удивленно покачал головой и потихоньку прижался к группе людей «настоящих». Пожилой, важный мужчина, с дипломатическими манерами в одежде и со взором усталым и равнодушным, выдававшим знатока законов, тихо говорил окружающим: «Следует все хорошенько обдумать, а не «глори квин» кричать. «Квин» еще успеет наслушаться. Конституционность - вот прерогатива».
«О чем они говорят? О ком?» - подумал Петр Кириллович и, наконец, взглянул в глубину зала, туда, куда и смотрели безотрывно, но не глазами, а затылками все присутствующие.
Там стояла большая резная кровать под красным с золотом бархатным балдахином. На кровати под белым и пенным, как взбитые сливки, одеялом кто-то лежал. Вдруг этот кто-то пошевелился, повернулся и сбросил одеяло на пол. Это была девочка, почти девушка.