В этот раз речь зашла о правильных способах хождения на высоких каблуках. Говорили об этом девушки и говорили довольно свободно, упоминая такие ужасы, например, как опасность натереть пяточку или пальчик или подвывихнуть стопу. Понимаете, юноши, рядом находившиеся, наших девушек почти не смущали - один был добрым приятелем, привычным, другой просто необходимым условием кортежа, а третий забавной игрушкой.
- Надо дать ноге почувствовать уверенность, чтобы «она» и не вспоминала о каблуке, а шла, шла свободно, легко, - объясняла Зоя, - вот что - одень «шпильки» и побегай в парке.
- Ни в коем случае не сгибай колен - это ужасно, и не «отклячивай» попу назад. Втягивай ее, - добавила Люся, - тургор так сексуален.
Они преподавали искусство хождения на «шпильках» Жене.
Женя ужасно мечтала ходить так же красиво, как девочки, выглядеть так же стильно и изящно, но, и это было тоже ужасно! - не могла. Не получалось.
Сколько она ни пыталась, встав на каблуки (а у нее были чудесные туфли, светло-бежевые, из мягкой кожи и с элегантным силуэтом), пройтись по комнате - лодыжки начинали дико болеть, равновесие куда-то уходило, и из глаз сыпались слезы. Ноги, ее, Жени, ноги были дурацкими, тело тоже дурацким и дурацким было всё, вся Женя целиком.
- Вот встань и пройдись, - приказала Зоя, переворачиваясь на живот - они лежали в тени под кустом дремучей ивы, стоявшим между ними и палящим солнцем, как прохладная стена.
У Зои с Женей был один размер ноги, хотя Зоя была выше подруги на голову.
Женя встала и, стесняясь неизвестно чего, и от этого стеснения очень мило, по-детски, улыбаясь сразу всем, погрузила свои ноги в шикарные, даже немножко развратные от надменной красоты, Зоины туфли.
Туфли были на таких отчаянных каблуках, что если на них нашпилить, например, блокнотные листочки с именами страдальцев, то легко набралось бы целых два тома, и еще место бы осталось. Для предисловия.
Женя покачнулась и сделала осторожный шаг.
- Ну, получается же, прекрасно! - отметила Зоя.
- Попу втяни сильнее, прямо всоси, - напомнила Люся.
- Это сродни акробатике, - заметил Борис, с чуть заметной ироний в голосе и доброжелательно щурясь, - нужна ежедневная, кропотливая тренировка.
- Отлично смотришься, Жень, серьезно, тебе идет, - вставил реплику Олег.
Это был «его хлеб» - одобрять и поддерживать всех, кто из «ее» (Люси) круга, чтобы не быть отлученным.
- Митя, а ты что? - спросила Женя, делая другой шаг.
- По-моему, это страшно - можно упасть и разбить затылок.
- Не слушай его! Что понимает мальчишка! Митя! Хватит валяться! Сходи лучше, принеси «колы», - заговорили разом Зоя с Люсей.
Женя села на песок и, скрестив ноги, стала вертеть стопой туда-сюда, с романтической грустью разглядывая такую элитную, такую непокорно-аристократическую туфлю.
И вот тут-то и случилось. На берег, в окружении таких же откровенно наглых, вызывающе сильных и мужественно-красивых товарищей (что-то много красоты для четырех страниц, но потерпите уж), вышел сам Гена Рыков. Это был породистый кабан в полосатой футболке, и родичи его были тоже кабанами. И старенький дедушка по имени Владимир Петрович тоже. Раз такое дерьмо кабанье воспитал.
Гена с товарищами только-только заделались курсантами вуза, готовившего будущих силовиков.
Часть моей жизни пролетела в компании курсантов и молодых офицеров, и я скажу так - это прекрасный народ. В большинстве своем это очень порядочные парни, с честью и совестью, и к ним не страшно повернуться спиной, но выбор профессии - умирать первыми - накладывает свой отпечаток, и парни эти не терпят отсрочки в получении жизненных радостей, когда по уставу им отпускается время для личного.
И я оставил их веселые, шумные сборища, не имея сил выдерживать неимоверные объемы гусарской выпивки, опасные забавы со смертью и дурманящую красоту их минутных подруг, которые во все времена вьются возле людей военных.
Впрочем, не только они - все мы любим людей, связавших свою жизнь с военным делом. Человек, добровольно избравший для себя ремесло смерти и не боящийся умереть, человек с офицерской честью - лучший гарант справедливости в обществе, которое ему доверилось.
Как же, скажете вы, а курсанта Гену автор назвал «дерьмом» - как это? Он исключение?
Чудаки вы. Дерьмо, но наше дерьмо, а свое - всегда пахнет приятно.
И вообще, иные оценки автора идут от образов.
Может, это Борис так подумал?
Они были знакомы чуть-чуть - Гена и девушки. Настолько, что говорили при встрече: «О, привет, как дела?», но не настолько, чтобы приглашать на день рождения или куда-нибудь «зависнуть».