Он снял комнату в самой крупной гостинице поселка, трехэтажном образчике «федерального стиля».[8] Она была покрыта белой краской, снабжена зелеными ставнями и вполне могла сойти за любую из построек Дартмута.[9] На верхнем этаже располагались две мансарды с большими окнами, выходящими на все четыре стороны света. Казалось, что комнаты, напоминающие огромные стеклянные коробки, лишь чудом удерживаются под покрытой шифером крышей. Майку повезло — он приехал в понедельник, когда в гостинице было мало людей, поэтому ему удалось заполучить это орлиное гнездо в свое распоряжение. Он и не подозревал, что начать писать будет так тяжело. Труднее всего ему далось первое предложение. За время, предшествовавшее его написанию, он успел понять, что первое предложение не только задает тон всему повествованию, но и определяет всю его структуру. Несколько неудачных попыток вселили в него неуверенность в собственных силах. Наконец, он решил просто изложить все имеющиеся у него факты, что подразумевало рассказ о том, что происходило до и после центрального события. Чтобы ускорить процесс, он остановился на этом решении как на окончательном.
Майк познакомился с Сайласом Квинни и его семьей за четыре года до скандала. Произошло это при весьма необычных обстоятельствах. Майк ездил в колледж Мидлбери на конференцию директоров средних школ. Задним числом он понял, что после окончания конференции ему следовало поспешить домой, поскольку прогноз погоды на вечер обещал дождь со снегом и гололед. Но, покончив с делами, он не смог заставить себя сесть за руль своего красно-коричневого «вольво» и двинуться на юг. От колледжа до города было совсем недалеко, и он отправился блуждать по узким улочкам этого маленького городка, славящегося своими кафе, барами и отличными ресторанами. Будучи директором частной школы, он был вынужден жить у всех на виду, и ему редко удавалось испытать то чувство полной свободы, которое посетило его в тот вечер. В обычной жизни он не только вел два курса по истории («Французское Сопротивление во время Второй мировой войны» и «История движения за гражданские права»), но также открывал и закрывал все собрания и встречи, присутствовал на всех (на всех!) домашних играх школьных команд, независимо от их достижений или отсутствия оных, поскольку все школьники нуждались в поощрении, и время от времени вместе со студентами обедал в школьном кафетерии. Более того, он жил в доме, расположенном практически в самом центре кампуса, и это означало, что все его перемещения становились достоянием общественности. Майк обнаружил, что в Новой Англии существует моральный кодекс, согласно которому шторы задергивать не принято, особенно на первом этаже, поэтому с наступлением темноты, когда им с Мэг приходилось зажигать свет, вся их жизнь оказывалась на виду у проходящих мимо их жилища студентов и преподавателей. Майк не мог с уверенностью сказать, откуда взялся этот обычай, хотя он, несомненно, являлся пережитком кальвинистских представлений о добродетели, сложившихся еще в XVII веке. В Новой Англии, в отличие от того же Нью-Йорка, он сохранился повсеместно и в первозданном виде. Обратной стороной медали было то, что во время вечерних прогулок он и сам мог беспрепятственно заглядывать в жизни других людей, чем, собственно, и занимался всякий раз, бродя по улицам Авери. Глядя в ярко освещенные окна, он пытался угадать, кто эти люди и чем они занимаются. И в очередной раз убеждался, что с улицы дома кажутся намного более уютными и привлекательными, чем изнутри. Он часто ловил себя на том, что ему хочется, чтобы обитатели одного из этих старинных особняков пригласили его на бокал вина у камина.
В тот вечер, когда он познакомился с семьей Квинни, Майк прогулялся по улицам, пообедал (запив обед стаканом местного пива) и сел в машину, чтобы вернуться в Авери, расположенный в часе езды к югу от Мидлбери. Вопреки прогнозу, дорога показалась ему вполне сносной. Временами срывался снег, но поскольку снежинки таяли, не успев опуститься на асфальт, этот налетающий волнами снег не создавал ему никаких проблем. Разумеется, нельзя было забывать о существовании природного явления под названием «черный лед», хорошо известного жителям северной части Новой Англии. Уже одно это словосочетание вызывало учащенное сердцебиение у всех, кому пришлось с ним столкнуться, пешком или за рулем. Лед назывался «черным» потому, что именно так он и выглядел. Говоря точнее, он вообще никак не выглядел. Покрытая им дорога казалась просто черной, не позволяя даже заподозрить присутствие на ней ледяной корки, и только нажав на педаль тормоза или попытавшись вписаться в крутой поворот, водитель осознавал, каким предательски скользким является невинное на вид дорожное полотно. Слух об этом феномене был способен в считанные минуты очистить от гостей любой дом. Если же предупреждение поступало заблаговременно, родители мчались в школу за детьми, спеша забрать их с занятий на час раньше, лишь бы избежать встречи с «черным льдом».