В этот же вечер, как до, так и после того, как он убедился в том, что интуиция его не подвела, и он правильно оценил ее сексуальность, Майк также узнал, что она невообразимая грязнуля. Он понял: к тому, что она так хорошо и ухоженно выглядит на людях, следует относиться как к небольшому чуду. Ее каштановые волосы были подстрижены в аккуратное каре длиной чуть пониже ушей, ее лицо сияло свежестью и чистотой. А ее квартира, которую она снимала вместе с другой женщиной, показалась Майку достаточно чистой, пока она не открыла дверь в свою комнату, где весь пол от двери до кровати был завален каким-то хламом. Тут был весь ее гардероб вперемешку с проводами, протянутыми к различным электронным устройствам, тетради с отрывными листами (листы были уже оторваны и высыпались из тетрадей), и все это походило на какой-то диковинный ковер. Впрочем, в тот момент Майк лишь краем сознания отметил все это запустение, потому что Мэг уже шла к кровати, подняв руки над головой, снимая свитер и открывая его взгляду продолговатую белую спину. Однако через несколько часов Майк пришел в себя и испытал настоящий шок, обнаружив, что ее ванна наполнена сероватой жидкостью, которая, что было совершенно очевидно, стояла в ней уже много дней, если не недель. Там плавала какая-то пена, судя по всему, представлявшая собой следы множества принятых ванн, а умывальник был покрыт коркой из засохшей зубной пасты, косметики и обрывков салфеток; при виде этого Майка чуть не стошнило.
— У меня проблема со сливом, — донесся из спальни спокойный голос Мэг. — Уже давно.
После того как Майк, пытаясь ни к чему не прикасаться, воспользовался туалетом, он поинтересовался, как она умудряется принимать душ.
— А, оно каждый день понемногу выходит, — ответила Мэг, демонстрируя вынужденную бережливость в отношении естественных ресурсов земли, которой позавидовал бы сам Эл Гор.[14]
Все это вызвало у Майка глубокое отвращение, но он был настолько очарован темными сосками Мэг, изгибами ее бедер и шелковистыми волосами на ее лобке, что предложил сделать то, что сделал бы на его месте любой влюбленный. Он сказал, что вернется с тросом и порошком для прочистки труб.
Задача оказалась не из легких, и Майк с трудом боролся с омерзением и тошнотой. Любой здравомыслящий мужик счел бы нерадивость Мэг совершенно неприемлемым недостатком. И такой мужик уж точно не предложил бы ей замужество всего шесть месяцев спустя, посвятив означенное время поддержанию жилища избранницы в более-менее гигиеничном состоянии, хотя добиться от нее соблюдения порядка и чистоты ему так и не удалось. Решение Майка, как он думал, было обусловлено либо беспечным обаянием Мэг, либо его собственной убежденностью в том, что брак с ним заставит его возлюбленную пересмотреть свои взгляды.
Майк влюбился в Мэг, едва увидев ее напротив себя за фанерным обеденным столом. Когда Мэг поняла, что любит Майка, так и осталось тайной. Ему казалось, что она просто согласилась выйти за него замуж, и в этом слове заключалась суть их союза с внутренне присущей ему неустойчивостью. Майк всегда просил. Иногда Мэг соглашалась, иногда — нет. То, что Мэг была более сильным партнеров не удивляло и даже не огорчало Майка. Его больше беспокоило то, что Мэг всегда могла ему отказать.
Вскоре Майк получил место директора Академии Авери (на постоянной, а не временной основе). Мэг неохотно переехала к нему в красный кирпичный дом, в точности воспроизводящий георгианский стиль. К дому прилагалась служанка, а также доступ к стряпне множества школьных поваров, что в зародыше уничтожало саму возможность бытовых разногласий и неурядиц. Майк сроднился со своей работой так, как это удавалось очень немногим его предшественникам. Он был предан школе и любил ее со всей страстью человека, считающего себя баловнем судьбы благодаря тому, что его мечта неожиданно воплотилась в жизнь. Его быстрый успех во многом объяснялся исключительным по щедрости финансовым вливанием, случившимся в период его временного директорства. Школа получила в дар более четырех миллионов долларов, которые ему удалось быстро провести через неповоротливую бюрократическую машину. Хотя все понимали, что его роль была весьма незначительной по сравнению с размерами пожертвования, его немедленно окружил ореол успеха, который мало кто был способен проигнорировать. От серьезности (если не суровости) попечителей не осталось и следа, когда через четыре месяца после его назначения стало известно об этом удивительном подношении. По этому поводу в Нью-Йорке состоялись длительные переговоры, завершившиеся праздничным обедом, за которым бесподбородочный недруг Майка заказал дюжину бутылок шампанского, вполне предсказуемо развязавшего языки и заставившего этих серьезных людей отбросить свою сдержанность. Майк никогда не забудет, что они там вытворяли.