ГЛАВА 1
Холодный воздух ударил в лёгкие, когда ступил из подъезда на улицу. Остановился на секунду, втянул мороз полной грудью и впервые за долгие месяцы почувствовал вкус свободы. Горький. Режущий. Но… желанный. Вдыхал мороз так глубоко, что сводило под рёбрами. Тюрьма пахла иначе. Там воздух был вязкий, с привкусом металла и безысходности. Здесь же он обжигал холодом, но давал шанс на жизнь. Странно быть живым после места, где тебя считают мёртвым заранее.
Сев в машину, привычным движением провёл ладонью по рулю, извиняясь за то, что так долго к ней не прикасался. Двигатель взревел, и автомобиль тронулся с места. Ехал медленно, осторожно, вообще не так, как раньше.
Я ещё не верил, что сам веду машину, а не нахожусь в автозаке под надзором.
В клинике Трофимова оказался раньше, чем планировал. Пройдя к кабинету Ивана Платоновича, дождался приглашения войти. Крупная фигура, сидящая за массивным столом, встретила меня строгим взглядом. Воспоминания окунули в прошлое, и я снова ощутил себя интерном.
— Доброе утро, Иван Платонович.
— Здравствуй, Захар. — сказал он просто, поднялся навстречу, крепко пожимая руку. — Ну наконец-то. Садись. Рассказывай, как вляпался?
Отодвинув стул, расположился напротив своего учителя. Провёл ладонью по лицу.
— Да как обычно, — пожал плечами.
— Поймал синдром бога? — понимающе проговорил.
— Пытался развить в себе сверхсилы. — начал и замолчал. — Я заступил на дежурство, когда привезли пациентку в критическом состоянии. Черепно-мозговая травма, внутричерепная гематома росла слишком быстро. Надо было оперировать немедленно. Давление перешагнуло пределы. У неё была редкая аневризма, не диагностированная заранее. И когда я добрался… — сжал пальцы в кулаки. — Она лопнула…
Иван Платонович тяжело вздохнул. Не осуждающе, а скорбно. Молчание зависло тяжёлым свинцом.
— Это не твоя ошибка, — наконец произнёс Трофимов. — Ты сделал всё, что мог. Даже если бы там был я — итог был бы тот же.
Я горько усмехнулся. Никому нет дела, что я до последнего боролся за жизнь пациентки… А воскрешать из мертвых, к сожалению, за десять лет практики я так и не научился.
— Погибла не простая смертная, а дочь депутата, — мрачно бросил я. — И ему нужен виновный.
— И всё же, — Трофимов поднял на меня глаза, — твоей вины не доказали. Практику не отняли. Ты вышел. Это уже победа, Захар.
— После шести месяцев в следственном изоляторе не уверен, что смогу восстановить свою прежнюю практику, — уточнил я.
— С этим как раз не возникнет проблем. У меня в Тюмени клиника. Думаю, это хороший вариант. Шумиха вокруг твоего имени утихнет, а твой отъезд благополучно повлияет на гнев Томченко. Дай ему время пережить горе.
— Он поклялся мне отомстить. — вспоминаю угрозы депутата.
— Если останешься в столице и продолжишь мозолить ему глаза, он выполнит своё обещание. — убеждает меня.
— Предложение заманчивое… — улыбаюсь криво. — А вас не смущает, что я только что вышел из тюрьмы, Иван Платонович? Проблем у вас не возникнет?
— Ты всегда был хорошим специалистом. И спасёшь не одну жизнь. А неудачи случаются со всеми. Не переживай, ко мне твой враг не сунется. У меня к тебе просьба… уяснить простую истину. — Трофимов поднял на меня суровый взгляд из-под бровей. — Иногда лучше смириться, не каждый случай можно вылечить...
Слова точно и больно ударили.
— Я делал свою работу. — отвернулся к окну.
Всегда сложно принять смерть пациента. Как бы ты ни прятался за маску профессионализма, как бы ни учился считать смерть «частью профессии» — она не становится легче. Никогда. В университете нас уверяли, что хирурги бесчувственные. Что патологоанатомы вообще на людей смотрят как на учебный материал. И что человечность в нас… притупляется. Так вот — не верьте этим басням. Она не притупляется, а превращается в тихую, выматывающую вину. В тень, стоящую у каждого хирурга за спиной. Врачи не бесчувственные. Мы научились не показывать настоящие эмоции. Потому что иначе не получится продолжать работать.
— В Тюмени я открыл новое хирургическое отделение. И ему нужен руководитель. Предлагаю тебе должность заведующего отделением.