— Попей, только не торопись.
— Боюсь, меня стошнит… — помотала головой, добавляя себе вертолетов.
— Голова кружится? — нахмурился мужчина.
— Самую малость, — соврала ему.
Я, наверное, сильно приложилась головой в аварии, но меня посещали несвойственные мысли. Откинулась на сиденье, устало наблюдая, как заходили его желваки. У него был почти совершенный профиль. Это я отметила про себя, когда он посмотрел через ветровое стекло на светофор. Его присутствие уменьшило салон «Порша» до интимных пропорций. Подумала, что же заставило его возиться со мной? Нам посигналили, и Захар Андреевич вернул внимание на дорогу. Сосредоточила внимание на своём бедре, на выпрямленной ноге, прикрытой кашемировым платьем, и поняла всю опасность близости его руки, которая в любой момент может коснуться меня. Представив себе это в ощущении, вздрогнула.
Наши пальцы сплелись… подбрасывая меня от испуга на сиденье.
— Считай до ста двадцати и сжимай мою руку.
— Зачем?
— Продержим тебя в сознании до клиники.
— Так мы почти приехали…
— Иногда и секунды достаточно, чтобы умереть. Считай! — приказным тоном.
Казалось, я никогда не ощущала себя такой подавленной и была ему благодарна за поддержку. И всё же у него руки хирурга, с длинными чувствительными пальцами, которые при сплетении с моими пальцами делали обычный жест интимным.
Подъезжая к приёмному покою, нас ослепило светом освещения больничного двора. И я странно почувствовала себя обделённой, когда его тёплая ладонь опять легла на руль…
— Сейчас санитары заберут тебя. — проговорил, глядя перед собой.
— Меня будете лечить не вы?
******
Дорогие мои, приглашаю в новинку Евы Вайт "ОПАСНОЕ ВЛЕЧЕНИЕ"
ГЛАВА 5
Эстетика к главе
Он слишком взрослый для неё.
Она слишком опасна для него.
Но их притяжение — сильнее страха, правил и здравого смысла.
По дороге в палату мы свернули в коридор, где обычно я дожидалась своей записи. И тогда мне казалось, что это самое тихое и спокойное место. Но сегодня больничные стены давили странным удушающим ощущением — слишком много людей и слишком много глаз вокруг.
И, как назло, из кабинета гинеколога вышла Марина Павловна. Увидев меня на каталке, мгновенно остановилась.
— Василиса Вячеславовна, что с вами случилось? — в глазах женщины вспыхнула тревога.
— В… аварию попала, — выдавила я и попыталась улыбнуться. Улыбка, наверное, получилась жалкая.
Она перевела внимательный взгляд на санитаров:
— Куда везёте?
— Захар Андреевич распорядился поднять в хирургию, — ответил один из них.
Мой гинеколог вскинула брови.
— А Жданова старшего уже известили о… несчастье?
Я поджала губы, стараясь говорить спокойно:
— Папа на месте аварии. Разбирается с… делами.
Она коротко кивнула, но выражение лица её стало ещё серьёзней.
— Хорошо. Наш новый хирург — толковый специалист. Я зайду позже, посмотрю, как ты.
— Я… после осмотра домой поеду, — произнесла шёпотом. Меня нервирует излишнее внимание.
— Если доктор отпустит. — улыбнулась женщина.
— Вы же знаете моего отца… — отвела взгляд.
— Знаю. Но, — она чуть наклонилась ко мне, понизив голос, — за неделю я неплохо изучила нашего светилу хирургии. — со смешком добавила:
— Без его ведома тебя даже в чистилище не заберут.
— Ох… из огня да в… — простонала я.
— Оно и к лучшему, — подмигнула женщина.
Я почувствовала, как по щекам поднимается жар. Марина Павловна знала больше , чем я бы хотела. Когда-то в приступе отчаяния, я рассказала ей о своём страшном секрете. О том, что происходит в моей жизни. И очень быстро пожалела. Но поздно: она уже знала о наших семейных скелетах.
Бродя по палате, металась в ожидании врача и не находила себе места от переживания. Зашла в туалет. Стоя у зеркала, удивилась, увидев себя в отражении. Изящная стройная фигура, обтянутая шерстяным платьем, казалась совсем хрупкой, одежда была вся в пятнах и местами порвана. У самого ворота увидела запёкшуюся на подбородке кровь. Потерев это место влажным бумажным полотенцем, вынула из кожаной сумочки расчёску и тщательно расчесала спутанные пряди волос. От красивых кудрей, обрамляющих лицо, остались только слипшиеся завитки, которые подчёркивали бледность кожи. Рассматривая своё отражение, отметила, что в глазах читалась горесть, теперь она была отчётливо заметна. Какое-то время не могла поверить, что выражение лица — моё собственное.