Сэр Лео стряхнул полдюйма пепла с кончика сигары и пристально на нее уставился.
— Как глупо, что американцы запрещают у себя кубинские сигары. Вы же не препятствуете колумбийцам ввозить кокаин или японцам затоплять все дешевыми автомобилями? О венесуэльцах можно определенно сказать одно — они убежденные антикоммунисты, однако они не считают, что курение плохих сигар ослабляет Кастро. Что ж, это был прекрасный ленч, но я должен идти… — Сэр Лео встал с определенным трудом и помахал рукой с сигарой, как бы благословляя. — Я остановился в отеле «Карлайл», — понизив голос, сказал он, ухватив Алексу за руку и целуя ее. — Это на случай, если вам будет, что сообщить мне.
Затем он удалился, ринувшись, как на стометровке, в зал с бассейном, без сомнения, чтобы там исполнить свой ритуальный танец между столами — оставив им аромат сигары и мужского одеколона.
Саймон мрачно приказал подать счет.
— Думаю, тебе необходимо переговорить со своим другом Артуром Баннермэном тет-а-тет, — сказал он. — И чем скорее, тем лучше.
— Надеюсь, он не станет надо мной смеяться. — Ей было трудно воспринимать сэра Лео как серьезную угрозу.
Саймон посмотрел на стопку долларов на столе, вздохнул и добавил еще двадцать. Он отнюдь не мелочился, когда дело касалось его собственных удовольствий, но не любил платить за других.
— Не думаю, что он сочтет это забавным, — сказал он. — Вот увидишь.
— Проклятье! — сказал Артур Баннермэн. — Я думал, что мы были так осторожны! Повтори мне, что в точности сказал этот сукин сын Голдлюст.
Баннермэн нервно ходил взад-вперед перед камином, заложив руки за спину и нахмурив брови. Время от времени останавливался, чтобы высморкаться. С той самой их прогулки под дождем его мучила простуда, и он никак не мог ее преодолеть. Он выглядел усталым и выжатым как лимон, и сон, казалось, уже не помогал восстановить свойственной ему высокой энергии. Утомление было ему вообще мало присуще, но называть кого-то «сукиным сыном»! Она не могла не заметить, как он бледен, и уже подумывала о том, не сердится ли он на нее.
— Как, черт побери, получилось, что нас раскрыли? — спросил он.
— Артур, перестань ходить. Сядь, успокойся.
— Не указывай мне, что делать! А ты не думаешь, что это может быть Вольф? Я всегда считал, что было ошибкой все ему рассказывать. Не понимаю, почему ты на этом настояла…
— Если Саймон и умеет что-то делать хорошо, так это хранить тайны. Пожалуйста, Артур, сядь и постарайся расслабиться.
— Вечно ты заступаешься за своего друга Вольфа!
Она была удивлена его выпадом, и еще больше скрытым за ним раздражением, словно он внезапно ощутил себя стариком, подозрительным, неразумным, быстро выходящим из себя и обвиняющим других во всех своих напастях.
— Артур, — сказала она самым примирительным тоном, хоть это и далось ей нелегко, — Саймон именно друг, и ничего больше.
Его челюсть выпятилась.
— Но ведь не так давно он был больше, чем друг, так?
— Не думаю, что мое прошлое тебя касается, Артур. Мы не женаты. А если бы мы и были женаты, это было бы все равно не твое дело.
Баннермэн вздохнул.
— Да, мы не женаты, — медленно произнес он. — Ты совершенно права. — Он рухнул рядом с ней на софу и, устало опустив плечи, на миг прикрыл глаза. — Не знаю, что сегодня на меня нашло. Я вдруг ощутил свой возраст и то, что ему сопутствует — усталость, занудство, брюзгливость… Извини.
— Ты был у врача?
— Еще нет. Но пойду, уверяю тебя. Это все проклятая простуда, и больше ничего. Врач загонит меня в постель на день или два, и заставит выпить множество микстур. Мне не нужно тратить сотню долларов, чтобы это узнать.
— Иначе это может обойтись много дороже.
— У меня нет времени. И я не верю, что есть польза от того, чтобы позволить тебе с собой нянчиться. Никогда не верил. — Он положил руку ей на бедро, и даже сквозь ткань юбки она ощутила, что его ладонь неестественно горяча. — Правда в том, что твой рассказ о Голдлюсте несколько выбил меня из колеи. Рано или поздно кто-то должен был заметить нас и сложить два и два.
— Что случится, если он расскажет Роберту?
— Куча неприятностей.
— Почему бы просто не сказать Роберту, чтоб не лез не в свои дела, и посмотреть, что из этого выйдет?
— Ты его недооцениваешь. Никогда так не делай. Роберт хитер, коварен и безжалостен. Когда я выставлялся в президенты, то предоставил ему руководство центральными районами моей кампании. Он нанял банду кубинцев, бывших агентов ЦРУ и настоящих головорезов. А те, если угодно, работали вместе с целой компанией проституток с целью подставить делегатов Никсона и Рокфеллера.
Она хихикнула.
— Не вижу здесь ничего забавного, — с некоторой чопорностью сказал Баннермэн.
— Мне это показалось забавным. Конечно, я понимаю, что это была ошибка.
— Ошибка? Это было беззаконие. И рано или поздно вышло бы наружу. Что, разумеется, и случилось. Было бы совсем другое дело, если бы это сделал какой-нибудь зарвавшийся руководитель кампании вроде Холдемана или Эрлихмана. Но ответственность нес мой собственный сын. И чем больше я заявлял, что ничего об этом не знал, тем больше выглядел лжецом или идиотом. Я мог бы это пережить, такое случается с политиками, но как и во всех других интригах Роберта дело кончилось трагедией.
— Трагедией?
— Один из делегатов покончил с собой, когда узнал, что они записали его… хм… свидание. Бросившись с балкона своего номера, он утонул в бассейне.
Она почувствовала холодную дрожь.
— Это ужасно. Но Роберт не мог знать, что это произойдет.
— Но он мог бы и догадаться. Дело не в том, что он не представлял себе последствий — он слишком умен. Но его это не волновало. Уверен, что человеческая жизнь для него ничего не значит.
— А что ты сделал?
— Я прикрывал его участие, как мог. Мне стыдно признаться, но я всегда так поступал. Кубинцы всплыли снова, по иронии судьбы, работая уже на Никсона — их поймали на Уотергейтском деле. Мне следовало бы умыть руки, но я не мог вынести мысли, что мой сын будет опозорен в глазах всего мира.
Она обняла его. Если она что-то и узнала о нем, — так то, что он испытывал глубокую потребность в физических выражениях привязанности, но при том болезненно на них реагировал. Сначала она решила, что он не любит, чтобы до него дотрагивались, но потом поняла, что он просто не привык к этому, укрывшись в раковине своего достоинства. Как обычно, сначала он напрягся в ее объятиях, а потом расслабился.
— О черт, — пробормотал он. — Мне следовало понять, что все складывается слишком хорошо.
— Пожалуйста, не говори так.
— Это относится не к тебе. Я уверял себя, что обстоятельства изменились. И ошибся.
— Нет, они изменились. Для меня.
— И для меня, дорогая. Я имею в виду, что Роберт не изменился.
— Он, может быть, никогда не услышит о нас. Лео Голдлюст, вероятно, просто блефует. И действительно, что он может сказать? Что тебя видели в городе с молодой женщиной? Что ты все еще помышляешь о музее? Не думаю, чтобы хоть одно из этих известий могло бы потрясти Роберта.
— Ты не знаешь этого парня, — мрачно сказал Артур. — Я наконец изведал немного счастья, благодаря тебе, и не позволю Роберту помешать нам.
— Ты ведь, конечно, не собираешься заключать сделку с Лео Голдлюстом?
— Собираюсь.
Она была потрясена. Артур Баннермэн казался ей воплощением прямоты, человеком, не способным ни на какие нравственные компромиссы, другими совершаемые каждый день.
Он закашлялся, хватил ртом воздух, и закашлялся снова, на сей раз, казалось, он был уже не в силах остановиться. На миг она подумала, что он может подавиться, и начала судорожно колотить его по спине, пока он слабо не махнул ей рукой — хотя пытался ли он велеть ей перестать или бить сильнее, она не могла понять. Его лицо побагровело, став почти пурпурным, блуждающий взгляд глаз пугал, но затем, к счастью, дыхание стало медленно, с болезненными усилиями восстанавливаться. Хотела бы она теперь уметь оказывать первую помощь. Почему такие вещи всегда понимаешь слишком поздно? Баннермэн вытер лицо носовым платком из нагрудного кармана.