— Его музея, Роберт.
Он так и не дотронулся до еды. Вытянул из пачки сигарету, размял, закурил, окутавшись облаком дыма, так и не взглянув ей в глаза.
— Его музея? Да, конечно, но он умер, Алекса, поэтому, боюсь, теперь он ваш.
На краткий миг ей померещилось, будто она уловила отблеск открытой враждебности в ясных синих глазах, но, если он и был, Роберт быстро изгнал его.
— Нам нет причины сшибаться рогами, — любезно сказал он. — Давайте придем к соглашению и покончим с этим.
Она ступила на скользкую почву и знала об этом. Стерн предупреждал, чтоб она без него не вступала ни в какие серьезные дискуссии. «Не разбрасывайтесь словами, — сказал он с суровым выражением лица, как будто она этого еще не знала. — После вы можете хоть откусить себе язык, но слова назад не воротишь. Упомяните слово «соглашение», и Роберт бросится на вас, как акула, попробовавшая крови. Вы должны убедить его, что вас не устраивают никакие соглашения».
В этой позиции она чувствовала себя неуютно, даже в офисе Стерна. Роберт был Баннермэн, сын Артура, а она — посторонняя. В целом, она была с ним согласна. Дорогостоящая тяжба лет на десять никак не привлекала ее, как бы она ни вдохновляла Стерна, кроме того, ей начинал нравится Роберт, настолько, что она гадала, действительно ли Артур понимал характер и поступки своего сына. История, которую рассказал ей Роберт, удивительно тронула ее — она была столь же грустной, что и история о желании Артура стать художником, как если бы отец и сын почти в одном и том же возрасте обнаружили, что за деньги не только нельзя купить все, но они могут даже помешать тебе достичь того, чего ты больше всего хочешь.
— Я не согласна с тем, что идет против желаний вашего отца, — сказала она. Поправилась: — Напрямую против них. — И неуклюже добавила: — Это не значит, что я не хочу договориться.
Она чувствовала себя так, словно ковыляла босиком по каменистой тропе. Роберт не оказывал ей никакой помощи. Он дымил с улыбкой на лице, его глаза настолько не выражали эмоций, будто она обращалась к нему на суахили.
— Но, может быть, — она мучительно подбирала какую-нибудь вежливую фразу, которая не принуждала бы ее ни к чему, кроме возможности добрых намерений на будущее, и не рассердила бы Стерна, и зацепилась за одно из любимых выражений Саймона, — есть области компромисса.
— Области компромисса? — Он слегка склонил голову набок, словно ждал перевода. До нее дошло, что она, вероятно, переоценила свои таланты. Как у дипломата и политика, у Роберта, несомненно, превосходящий опыт в ведении переговоров.
— То есть? — спросил он.
— Ну, музей, например, не является областью компромисса.
— Вот как? А что является?
Беседа продвигалась быстрее, чем ей хотелось.
— Контроль над Трестом. В конце концов, замысел вашего отца был в том, чтобы он был разделен и использован в добрых целях.
— Разделен? Да, конечно. — Он, казалось, несколько мгновений обдумывал это. — Возможно. Это вполне допустимо.
— Я хочу, разумеется, сначала переговорить с мистером Стерном.
— Безусловно, — серьезно сказал он. — За это вы ему и платите. А берет он недешево, насколько мне известно.
— И я хочу знать, желают ли компромисса другие члены семьи.
— Даже Сесилия?
Она кивнула. Бесполезно пытаться достичь согласия, пока кто-то в семье будет против. Роберт, похоже, считал так же.
— Если мы продвинемся в этом вопросе, я позабочусь о Сесилии. Не беспокойтесь о ней.
— И Элинор?
— Элинор?
— Если верить вашему отцу, нет смысла говорить о чем-то важном для семьи Баннермэнов, пока этого не захочет Элинор.
Роберт усмехнулся.
— В этом отношении отцу можно верить. Чертовски верно! Если Элинор нет у вас на борту, можете не трудиться поднимать якорь.
— Мистер де Витт сказал мне, что она ни с кем не видится.
— Правда?
Привычка Роберта отвечать вопросом на вопрос выводила из себя, но как характерная черта, она была несравнима с тем, в чем обвинял его отец.
— Я полагаю, вы знаете.
— Не намекаете ли вы, что хотите поговорить с бабушкой?
— Я не хочу. Но думаю, что должна.
— Пожалуйста, не сочтите меня грубым, но с чего вы взяли, что она вас примет? Епископ Олбани добивается встречи с ней годами — напрасно, следует добавить, — а он не посягает на фамильное состояние. Вы встречали ее на похоронах. Разве этого не достаточно?
— Она велела мне держаться в стороне. Но я не собираюсь этого делать.
— Она не из тех, с кем можно спорить. Поверьте мне, Алекса.
— Я не собираюсь с ней спорить, Я должна попытаться объяснить ей, чего хотел Артур.
— Это вам необходимо?
Она кивнула.
— Не знаю почему, но, да, это для меня важно. На похоронах я почувствовала… не знаю, может, я просто не хотела, чтоб она ненавидела меня. И почему-то мне не кажется, что она возненавидела… Я ожидала, что испугаюсь ее, видите ли, из-за того, что рассказывали все, включая вашего отца, но не испугалась. Совсем.
— Может, и следовало бы.
— Я так не думаю.
— Предположим, бабушка согласится встретиться с вами — в чем я сомневаюсь. Что вы ей скажете?
— Что я — не враг. Что я любила Артура. Для начала.
— Это не те слова, которые она захочет услышать.
— Я в любом случае хочу сказать их ей.
Роберт что-то беззвучно просвистел про себя.
— Давайте договоримся, — я попробую убедить ее принять вас, — заметьте, не обещаю. Тогда вы откажетесь от пресс-конференции?
Ее сердце никогда не лежало к пресс-конференции. Это была идея Стерна, ее же она страшила. Однако она не хотела отбрасывать козырную карту Стерна, не проконсультировавшись с ним.
— Я должна подумать об этом.
— Вы поведаете миру о своем браке с отцом, и для всех нас это будет означать сигнал: «К оружию!» Нет-нет, я не угрожаю, я просто обрисовываю ситуацию. Элинор поднимет цепные мосты, и всякий разумный диалог станет невозможен. Подождите. Таков мой совет.
— Я поговорю с мистером Стерном, — сказала она. — Мы сможем подождать. Во всяком случае, некоторое время.
— Превосходно! — Он поднял бокал, чокнулся с ней и, отпив, поставил на стол. Он, казалось, вздохнул с облегчением и был доволен согласием, хотя и предварительным, но она не могла не заметить, что он находится в постоянном движении — он играл с ножом и вилкой, подзывал официанта и метрдотеля, затем отсылал их, ковырялся в тарелке, махал знакомым. У Алексы было чувство, что в Роберте постоянно бурлят неугомонность и нетерпеливость, скрытые под иронической улыбкой и демонстративным шармом, которые он являл миру. Именно это ее в нем и привлекало.
Она напомнила себе, что ей следует быть осторожной.
Глава девятая
— Взбодрись, — сказал Саймон. — Тебе будет полезно выйти, пообщаться с людьми, поразвлечься.
— Мне все еще страшно. Они поймут, кто я. Кто-нибудь обязательно меня узнает.
— Ну, поскольку ты постоянно появлялась в телевизионных новостях и в каждой газете города, конечно, узнают. «Таинственная подруга Артура Баннермэна» — в кругу Хьюго это вряд ли кого-то шокирует.
— Я встречалась с ним раньше, вместе с тобой.
— Знаю. Но Хьюго к любому человеку относится так, словно только что с ним познакомился. Картер Пьер-пойнт быт в связи с Хьюго — уж не представляю, зачем, разве что в шестидесятых годах среди некоторых выпускников Йеля это было модно — так Картер рассказывал мне, что даже когда он жил с Хьюго, он должен был представляться ему каждое утро, когда они просыпались вместе в постели. Хьюго вовсе не груб — просто все люди держатся у него в памяти не дольше двадцати четырех часов.
— Мне никогда особенно не нравились его работы.
— А они никому не нравятся, даже самому Хьюго. Смысл не в этом. Это антиискусство — колоссальная шутка. Коробки для кукурузных хлопьев пяти футов высотой, с настоящими хлопьями в них! Хьюго сейчас больше уже не рисует. Он восседает на диване и просто дает ценные указания своим ученикам. Это критики серьезно воспринимают работы Хьюго, но не он сам.