Я схватила альбом, пытаясь спасти хоть что-то, но было поздно. Бумага превратилась в мокрую кашу, а рисунки — в размытые пятна. Слёзы хлынули из моих глаз, смешиваясь с водой, которая продолжала безжалостно разрушать всё, что я создавала с такой любовью и тщательностью.
— Лара, нам нужна твоя помощь! — крикнула Карла из коридора.
Я с трудом поднялась на ноги, всё ещё сжимая в руках испорченный альбом. Мой Мальберт — дорогой мольберт, который я купила на свою первую стипендию — стоял в углу комнаты, его деревянные части уже начали разбухать от влаги. Рядом с ним, прислонённый к стене, был холст с почти законченным портретом, над которым я работала последние недели. Портрет размывался на моих глазах, краски стекали вниз, создавая жуткую пародию на моё творение.
— Лара! — снова крикнула Карла, и я, словно очнувшись от кошмара, бросилась к ней.
Следующие часы прошли как в тумане. Мы с девочками бегали по квартире с вёдрами и тряпками, пытаясь спасти хоть что-то. Мы выносили воду, отжимали ковры, пытались защитить электроприборы от короткого замыкания. Мои руки, привыкшие к тонкой работе с кистью, теперь были красными и опухшими от холодной воды и грубой работы.
К трём часам ночи мы были полностью измотаны. Аварийная служба так и не приехала, а соседи сверху не отвечали на звонки и стук в дверь. Вода, наконец, перестала литься с потолка так интенсивно, превратившись в медленную, но постоянную капель.
— Что мы будем делать? — тихо спросила Инесса, глядя на разрушенную квартиру пустыми глазами.
— Не знаю, — ответила Карла, обхватив колени руками. — Хозяин обещал приехать утром, но…
— Но что? — я посмотрела на неё, чувствуя, как внутри снова поднимается волна паники.
— Но он звучал… странно, — закончила Карла. — Как будто это была последняя капля. Он уже давно говорил, что квартира приносит ему одни проблемы.
Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние. Эта квартира, несмотря на все её недостатки, была нашим домом. Мы, три студентки без денег, но с большими мечтами, создали здесь свой маленький мир, свою крепость от жестокой реальности. И теперь этот мир рушился — буквально — на наших глазах.
— Мои работы… — прошептала я, и голос сорвался. — Всё уничтожено. Все мои краски, все холсты…
— Может, что-то можно спасти? — попыталась утешить меня Инесса, но мы обе знали, что это не так.
— Ничего, — я покачала головой. — Вода всё испортила. Даже если рисунки высохнут, они будут безнадежно испорчены.
— Мы что-нибудь придумаем, — твердо сказала Карла, но в её голосе звучало сомнение.
Мы просидели так до рассвета, погруженные каждая в свои мысли, слушая, как вода продолжает капать с потолка, отсчитывая секунды нашего отчаяния.
Ровно в семь утра в дверь позвонили. Это был наш хозяин, сеньор Родригес, невысокий полный мужчина с вечно озабоченным выражением лица. Увидев состояние квартиры, он побледнел и схватился за сердце.
— Боже мой, — пробормотал он, оглядывая разрушения. — Это… это катастрофа.
Мы молча стояли рядом, ожидая его реакции. Я уже знала, что она не будет хорошей, но всё равно надеялась на чудо.
— Девочки, — наконец сказал он, поворачиваясь к нам. — Мне очень жаль, но вам придётся искать другое жильё.
Несмотря на то, что я ожидала этих слов, они всё равно ударили меня, как пощёчина.
— Но, сеньор Родригес, — начала Инесса. — Может быть, можно как-то починить…
— Здесь нужен капитальный ремонт, — перебил он, качая головой. — Стены, потолок, пол — всё пропитано водой. Проводка, возможно, повреждена. Это опасно даже находиться здесь.
— Но куда нам идти? — спросила Карла, и её обычно уверенный голос дрогнул.
Сеньор Родригес вздохнул, проводя рукой по редеющим волосам.
— Я понимаю ваше положение, девочки, но эта квартира… Она и так приносила мне одни убытки. Арендная плата, которую вы платили, едва покрывала коммунальные услуги. А теперь ещё и это… — он обвел рукой разрушенную комнату. — Я думаю продать её. Избавиться от этой головной боли раз и навсегда.
Мы стояли, оглушенные его словами. Продать квартиру. Это означало, что даже если мы найдём деньги на временное жильё, мы не сможем вернуться сюда после ремонта.
— Вам нужно собрать свои вещи и уйти как можно скорее, — продолжил сеньор Родригес. — Я вызову строителей, чтобы они оценили ущерб, но жить здесь уже нельзя.
— Когда… когда нам нужно освободить квартиру? — спросила я, и мой голос звучал странно отстранённо, как будто говорил кто-то другой.
— Сегодня, — твердо сказал он. — Лучше всего — сегодня.
После ухода сеньора Родригеса мы молча смотрели друг на друга, пытаясь осознать случившееся. Три девушки, промокшие, измученные, без дома, с испорченными вещами и разбитыми надеждами.
— Что будем делать? — снова спросила Инесса, и её голос звучал так же потерянно, как я себя чувствовала.
— Я позвоню родителям, — после паузы сказала Карла. — Я могу вернуться к ним на время.
— Я тоже, — кивнула Инесса. — Моя мама будет рада меня видеть, хотя им и так тесно с братьями…
Они обе посмотрели на меня, и я знала, о чём они думают. У меня не было этого варианта.
— Лара, — мягко сказала Инесса. — Ты можешь поехать со мной. Мама не будет против, хотя у нас и тесно…
Я покачала головой, чувствуя комок в горле. Я не могла навязываться её семье, которая и так едва сводила концы с концами.
— Нет, спасибо. Я что-нибудь придумаю.
— Или ко мне, — предложила Карла. — Правда, у нас с родителями всего две комнаты, но мы могли бы…
— Нет, — я снова покачала головой. — Я справлюсь. Правда.
Я отжимала воду из испорченного альбома с набросками, и каждая капля, падавшая на пол с тихим “плюх”, словно уносила частичку моей души. Страницы расползались в руках, превращаясь в мокрую бумажную кашу. Карандашные линии, над которыми я корпела ночами, расплывались на глазах, стирая часы работы.
— А твоя мама? — осторожно спросила Карла, подходя ко мне и кладя руку на плечо. Её пальцы были холодными, но прикосновение — тёплым.
Мои руки сжались в кулаки, комкая страницы альбома. Перед глазами встала картина — мать с Энзо, их фарфоровые улыбки за ужином, светская беседа, отрепетированные жесты.
— Нет, — отрезала я, и мой голос прозвучал резче, чем я намеревалась. — Это невозможно.
Внезапно меня осенило. Энзо. Он должен мне. И теперь я собиралась получить свой долг. Особенно сейчас, когда деньги мне были необходимы для моего дальнейшего существования.
Я набрала номер матери, прислонившись к стене в единственном сухом углу квартиры. Обои здесь были светло-голубыми, с едва заметным цветочным узором. Телефон казался неимоверно тяжёлым в моей руке, и каждый гудок отдавался пульсацией в висках.
— Лара? — её голос звучал удивлённо, с той особой мелодичной интонацией, которую она всегда использовала, когда хотела показаться заботливой. — Что случилось?
— Мне нужен номер Энзо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и безразлично, хотя сердце колотилось как сумасшедшее.
— Зачем? — в её тоне появилась подозрительность, тонкая, как лезвие бритвы. Я почти видела, как она нахмурилась, и морщинка между идеально выщипанными бровями стала глубже.
Я быстро придумала ложь, которая скользнула с языка легко, как капля воды по стеклу:
— Я, кажется, оставила студенческий билет в его машине.
Пауза затянулась, наполняя пространство напряжением.
— Хорошо, — наконец сказала она, и в её голосе я уловила нотку неуверенности. — Записывай.
Сердце колотилось как сумасшедшее, когда я набирала номер Энзо. Один гудок, второй… комната вокруг меня, казалось, сузилась до размеров телефонной будки. Пальцы стали влажными, оставляя следы на экране телефона.
— Алло? — его глубокий голос отозвался эхом где-то внутри меня, вызывая противоречивые чувства — гнев, стыд, странное волнение, которое я отказывалась признавать.