А ещё… ещё я смогу узнать, что на самом деле связывает Энзо и мою мать. Действительно ли он так наивен, или это часть какой-то игры, правила которой мне неизвестны.
— Хорошо, — сказала я, сама удивляясь своему решению. Слова словно вырвались сами собой, минуя фильтр рассудка. — Я согласна.
Энзо, кажется, тоже был удивлён моей внезапной капитуляцией. Его брови слегка приподнялись, а в глазах мелькнуло что-то похожее на подозрение:
— Правда?
— Да, — я кивнула, чувствуя странное облегчение, будто сбросила тяжёлый груз. — Дай мне час собрать вещи, и поедем.
Он смотрел на меня с лёгким подозрением, изучая моё лицо, словно пытаясь найти скрытый мотив. Дождь усилился, барабаня по крыше машины как тысячи маленьких барабанщиков. Затем он кивнул:
— Хорошо, жду.
Глава 12
Быстро поднявшись в свою квартиру, я ворвалась в комнату, словно гонимая невидимой силой. Странная энергия, смесь страха и решимости, наполняла каждое движение. Пальцы дрожали, когда я доставала из шкафа одежду, бросая её в чёрную дорожную сумку.
Я боялась передумать. Боялась, что разум возьмёт верх над эмоциями, и я упущу шанс перевернуть игру. Потому собирала вещи с лихорадочной скоростью, практически не глядя на них, просто чтобы заполнить эту пустоту внутри хоть какими-то действиями.
Когда всё было упаковано — немногое, что осталось сухим и пригодным — я остановилась посреди комнаты. Взгляд скользнул по пакетам с мусором, в которых лежали мои погибшие работы. Краски, которые растеклись и засохли неестественными сгустками. Кисти с разбухшими деревянными ручками. Мольберт, чьи деревянные ножки искривились от влаги, как будто он пытался убежать от потопа, но не успел.
Комната, в которой я прожила полтора года, теперь казалась чужой. Стены словно наблюдали за мной с немым укором, шепча: «Так ты нас бросаешь?» Воспоминания о ночах, проведённых за рисованием, о разговорах с девочками до рассвета, о планах и мечтах — всё это теперь казалось кадрами из чужого фильма.
Я сделала глубокий вдох, пропитанный запахом сырости и погибших надежд, и отправила сообщение Инессе и Карле: «Переезжаю к матери. Позвоню позже. Люблю вас». Ложь соскользнула с пальцев легко, как капля дождя.
Энзо ждал меня, прислонившись к своему чёрному мерседесу. Сигарета тлела между его пальцами, оставляя за собой тонкую струйку дыма, которая растворялась в дождливом воздухе. Его тёмные волосы были слегка влажными от мороси, а на плечах дорогого пальто поблёскивали капли, словно крошечные бриллианты. Увидев меня, он отбросил сигарету — она описала яркую оранжевую дугу и погасла в луже — и подошёл, протягивая руку за моей сумкой.
— Это всё? — спросил он, приподняв одну бровь, его глаза скользнули по моему скромному багажу.
— Да, — мой голос звучал тише, чем обычно, словно я уже начала растворяться в новой реальности.
Он молча положил сумку в багажник, и мы сели в машину.
Пока мы ехали, телефон вибрировал в моих руках — девочки засыпали меня вопросами. «Как ты решилась?», «Что значит — к маме?». Их удивление было понятным — они не знали правды. Не знали, что Энзо, этот холёный мужчина за рулём дорогой машины, мой отчим. Что мы с мамой однажды поделили мужчину.
Я быстро печатала ответы, стараясь отворачивать экран от Энзо, хотя замечала его косые взгляды. Его пальцы, крепко сжимавшие руль, иногда слегка подрагивали, выдавая напряжение. В салоне играла тихая классическая музыка, но она только подчёркивала молчание, между нами.
Когда я вкратце объяснила девочкам ситуацию, они были шокированы. «Это какая-то Санта-Барбара!», «Ты уверена, что это лучшая идея?» Я ответила, что да. Что не передумаю. Что это мой шанс исправить что-то в своей жизни, хотя сама не была уверена, что именно я хочу исправить.
Наконец, мы подъехали к огромным коваными воротам, которые величественно распахнулись, как будто ожидая нашего прибытия.
— На втором этаже несколько свободных спален, — сказал Энзо, заезжая под навес у главного входа. — Можешь выбрать любую.
Я молчала, разглядывая его профиль, чёткий, как вырезанный из тёмного камня.
— Какая спальня самая дальняя от вашей с мамой? — спросила я наконец, и в моём голосе прозвучала та самая дерзость, которая всегда появлялась, когда я чувствовала себя уязвимой.
— В правой части дома, — ответил он, глуша двигатель и поворачиваясь ко мне. Его глаза на мгновение встретились с моими, и в них мелькнуло что-то, похожее на… понимание? Соучастие?
— Чудно.
Мы вышли из машины, и пока Энзо доставал мою сумку, я направилась к входной двери. Она открылась прежде, чем я успела подняться по ступеням, и на пороге появилась моя мать с фарфоровой чашкой в тонких руках.
— Лара? — её брови взлетели вверх, глаза расширились в искреннем удивлении. — Что-то случилось?
Я улыбнулась самой фальшивой улыбкой, какую только могла изобразить. Губы растянулись, но глаза остались холодными.
— Я теперь живу с вами, — произнесла я слова, которые ударили её словно пощёчина.
Её правый глаз заметно дёрнулся — микроскопическое движение, заметное только тому, кто знает, где искать. На долю секунды маска светской дамы спала, и я увидела её настоящее лицо — лицо женщины, застигнутой врасплох и абсолютно этим недовольной.
— Что? Что случилось? Как? Почему? — вопросы посыпались как град, каждый произнесённый с нарастающей паникой.
— Мою квартиру затопили, — ответила я, наслаждаясь её замешательством. — Мне негде жить. А Энзо предложил остаться у вас. — Я сделала паузу, смакуя следующие слова: — И я согласилась. Правда, чудно? Будем жить настоящей, полноценной семьёй, да, мама?
Энзо как раз подошёл к нам, держа в руках мою сумку. Мама посмотрела на неё, и её лицо слегка исказилось, словно она увидела что-то омерзительное.
— Но это же далеко от твоей учёбы, — начала она, и её голос приобрёл тот фальшиво-заботливый тон, который я так хорошо знала. — Почему бы тебе не подыскать, например, квартиру, да, Энзо? Мы же можем снять ей что-нибудь, подобрать…
— Всё уже решено, — отрезал Энзо тоном, не терпящим возражений. — Лара будет жить с нами.
Эти слова прозвучали как приговор для моей матери. Её улыбка стала натянутой, как струна, готовая лопнуть в любой момент. Она сделала глоток чая, возможно, чтобы скрыть дрожь губ.
— Хорошо, конечно, — наконец произнесла она, жестом указывая на лестницу. — Ты можешь выбрать комнату наверху.
Я кивнула, забрала сумку у Энзо и направилась к лестнице, оставляя их наедине для разговора, который, я была уверена, не сулил ничего хорошего моей матери. Поднимаясь по мраморным ступеням, я слышала приглушённые голоса — мамин, высокий и настойчивый, и низкий, твёрдый голос Энзо.
Я знала, что мама будет искать способы избавиться от меня. Изощрённые, тонкие. Всю жизнь она стремилась освободиться от бремени материнства, от меня. А теперь я ворвалась в её идеальный мир, заявив права на своё место в нём. Что ж, посмотрим, кто кого.
Повернув направо, как советовал Энзо, я вошла в первую комнату, и замерла на пороге, пораженная её красотой.
Спальня купалась в тёплых, спокойных тонах: бежевые стены, светлые шторы из тончайшего льна, деревянный паркет цвета мёда, на котором солнечные лучи рисовали причудливые узоры.
В центре комнаты возвышалась огромная кровать с изящным деревянным изголовьем. Постельное бельё выглядело таким мягким, что, казалось, можно утонуть в его объятиях.
У окна, выходящего на балкон, стояло кресло, обитое бархатом — идеальное место для чтения или рисования. Рядом с ним расположился тёмный деревянный комод с позолоченными ручками.
Балкон, видимый сквозь широкое окно, был небольшим, но уютным. Идеальное место для утреннего кофе или вечернего рисования.
Я сразу поняла, что нашла своё убежище — место, где вечерами буду сидеть с мольбертом (если смогу раздобыть новый) и рисовать морской пейзаж, меняющийся с каждым часом.