Мы подъехали к дому в тягостном молчании. Я чувствовала себя разбитой — физически удовлетворенной после нашей встречи в аудитории, но эмоционально опустошенной. Энзо не дал мне четкого ответа на вопрос о нашем будущем, и это беспокоило меня больше всего. Неопределенность всегда была хуже самых страшных известий.
Он заглушил двигатель и повернулся ко мне, впервые за весь разговор полностью встречаясь со мной взглядом. Я потянулась к нему, желая коснуться его лица, почувствовать щетину под пальцами, но остановилась на полпути. Мы были слишком близко к дому, и риск быть замеченными был слишком велик.
Энзо первым вышел из машины, затем обошел ее, чтобы открыть дверь для меня — всегда джентльмен, даже в самых запутанных ситуациях.
Едва мы переступили порог, как обнаружили мою мать в гостиной. Она сидела в кресле, идеально прямая, с бокалом красного вина в руке, золотые браслеты поблескивали на её запястьях, подчеркивая загорелую кожу. Её длинные волосы были идеально уложены, а карие глаза сверкали недобрым блеском. По ее виду я сразу поняла — что-то не так.
— Наконец-то, — произнесла она холодно, делая маленький глоток вина. — Вы решили почтить меня своим присутствием.
Я почувствовала, как напрягся Энзо рядом со мной, но его голос оставался спокойным:
— Мы работали, Ракель, — коротко ответил он, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула.
— Работали, — повторила она с легкой усмешкой, поигрывая золотым кольцом на пальце. — Интересно. А почему я должна узнавать от Диего, что моя дочь работает на моего мужа?
— Это имеет какое-то значение? — спросила я, скрещивая руки на груди и чувствуя, как растет внутри раздражение. — Мне нужны были деньги, Энзо предложил работу. Что в этом такого?
Моя мать поставила бокал на столик с такой силой, что вино едва не выплеснулось через край.
— Что в этом такого? — она поднялась с кресла, демонстрируя безупречный силуэт в дорогом платье. — То, что ни один из вас не посчитал нужным сообщить мне об этом! Я выгляжу глупо, когда Диего начинает расспрашивать меня о том, как продвигается твоя работа в балетной школе!
Её голос звенел от едва сдерживаемой ярости. Я знала этот тон — он предвещал бурю.
— Ракель, — Энзо сделал шаг вперед, словно пытаясь встать, между нами. — Лара талантливая художница. Она нуждалась в работе после того, как потеряла всё при затоплении, а мне нужен был специалист для создания росписи в новом проекте. Это чисто деловые отношения.
Я едва удержалась от смешка при словах “чисто деловые отношения”, вспомнив, что происходило, между нами, час назад на столе в аудитории. Как его руки скользили по моему телу, как его губы шептали мое имя… Нет, это было что угодно, но точно не “деловые отношения”.
Мать перевела взгляд с него на меня, и в её карих глазах промелькнуло что-то странное — подозрение? Интуиция? Но оно быстро сменилось привычным раздражением, которое она всегда испытывала в моем присутствии.
— В последнее время, ты слишком часто стал её защищать, — сказала она Энзо, делая шаг к нему. — Почему а? Что в ней такого особенного?
В её голосе слышались нотки ревности, и я вдруг поняла, что мать могла догадываться о чем-то. Может быть, не о конкретных событиях, но о том, что между мной и её мужем существует какая-то связь, выходящая за рамки обычных отношений падчерицы и отчима.
— О боже, — я закатила глаза, пытаясь разрядить нарастающее напряжение. — Ты преувеличиваешь, мама. Не всё в этом мире вращается вокруг тебя. Энзо просто помогает мне, потому что у меня сложная ситуация. Разве не этого ты хотела, когда познакомила нас? Чтобы мы хорошо ладили?
Мои слова, вместо того чтобы успокоить её, казалось, только подлили масла в огонь.
— Не смей так со мной разговаривать! — она повысила голос, её карие глаза сверкнули гневом. — Ты живешь в моем доме, пользуешься моим гостеприимством…
Я почувствовала, как во мне поднимается волна возмущения. Годы обид и непонимания, годы её пренебрежения и эгоизма — всё это выплеснулось наружу.
— Твоем доме? Твоим гостеприимством? — я рассмеялась, но смех вышел горьким. — Насколько я помню, всё это принадлежит Энзо. А ты просто удачно вышла замуж.
Я знала, что мои слова были жестокими, но не могла остановиться. Слишком долго я держала в себе всю обиду на мать, которая всегда ставила свои желания выше моих нужд.
— Лара, — предупреждающе произнес Энзо, но я уже не могла остановиться. Плотину прорвало, и все накопившиеся за годы претензии хлынули потоком.
— Знаешь что, мама? Ты как мать не состоялась. Всю жизнь только и делала, что меняла мужчин, обвиняла меня в том, что отец ушел из-за меня, когда я родилась. Мне приходилось самой всего добиваться, пока ты тратила деньги на свои наряды и украшения. Я чуть учебу не потеряла, потому что ты все деньги с продажи нашей общей квартиры, потратила на себя любимую!
С каждым словом я делала шаг к ней, чувствуя, как годами копившаяся боль трансформируется в слова. Мои голубые глаза, наверное, потемнели от гнева, я чувствовала, как горят щеки.
Лицо матери исказилось от гнева, она сжала кулаки так, что костяшки побелели.
— Как ты смеешь? Я всю жизнь положила на тебя! — её голос дрожал от ярости.
— Правда? — я подошла ещё ближе, чувствуя, как вьющиеся пряди волос падают мне на лицо. — Назови хоть один случай, когда ты действительно ставила мои интересы выше своих. Хоть один!
Она молчала, тяжело дыша, её грудь быстро поднималась и опускалась под дорогой тканью блузки. В гостиной повисла тяжелая тишина, нарушаемая только тиканьем антикварных часов на стене.
— Не можешь? Я так и думала, — продолжала я, ощущая горечь на языке. — Потому что единственный человек, который тебя по-настоящему волнует — это ты сама. И ты винишь меня в своих проблемах с мужьями? Может, стоит посмотреть на себя? Может, проблема в том, что ты такая же плохая жена, как и мать?
Я увидела, как что-то изменилось в её глазах — гнев сменился чистой яростью. Но я не увидела её руки — только почувствовала обжигающую боль, когда ладонь матери соприкоснулась с моей щекой. Звук пощечины эхом разнесся по комнате, и на мгновение мир словно остановился.
Глава 23
Я застыла, ощущая горящий след на коже, не веря, что она действительно ударила меня. За все годы ссор и скандалов она никогда не поднимала на меня руку.
Энзо мгновенно оказался между нами, схватив руку матери, которая уже замахнулась для второго удара. Я никогда не видела его таким — его лицо превратилось в маску холодной ярости, серые глаза потемнели, став почти черными.
— Хватит, — произнес он таким тоном, что даже у меня по спине пробежал холодок. — Никогда. Больше. Не смей. Её. Трогать.
Каждое слово звучало как удар хлыста. Моя мать выглядела потрясенной реакцией Энзо. Она вырвала руку из его хватки и сделала шаг назад, глядя на него так, словно впервые увидела.
— Почему ты даже сейчас, на её стороне? — спросила она дрожащим от ярости голосом. — Она появилась в нашей жизни пару недель назад, а ты уже относишься к ней лучше, чем ко мне — своей жене!
В её словах сквозила неприкрытая ревность, и я вдруг отчетливо поняла, что она что-то подозревает. Может быть, не знает наверняка, но чувствует, что между мной и Энзо есть что-то большее, чем просто отношения падчерицы и отчима.
— Дело не в сторонах, Ракель, — спокойно ответил Энзо, но я видела, как напряжены мышцы его спины под рубашкой. — Я просто не позволю никому в этом доме поднимать руку на другого. Ни при каких обстоятельствах.
— А как насчет того, что она оскорбляет меня под моей же крышей? — мать перевела взгляд на меня, и я увидела в её глазах смесь гнева и боли. — Ты слышал, что она говорила?
— Я слышал вас обеих, — ответил Энзо, его голос оставался удивительно спокойным, контрастируя с напряжением, заполнившим комнату. — И думаю, вам нужно успокоиться и поговорить, когда эмоции утихнут.