— Не надо так волноваться, поберегите себя.
— Но как она могла на это решиться? Почему? Именно Энн! — слабо прозвучал женский.
— Я тоже не перестаю об этом думать, — проговорил мужчина. — Может быть, из-за болезни? Молодые женщины тоже болеют. Она давно жаловалась на боли внизу живота, может, у нее был рак. Тогда такой конец легче. — Видимо, смерть Энн не очень опечалила сообщавшего о ней.
— Единственное, о чем я молю Господа, это чтобы он поскорее прибрал меня к себе! — тихо воскликнула миссис Скрогг, но в ее голосе не было той страдальческой интонации, которая делает жалобу истерзанного человека непереносимой для окружающих. — Я солгала, если бы сказала, что оплакивала Джерома, хотя и прожила с ним тридцать лет. Но то, что совершила Энн, поразило меня в самое сердце, а я даже не могу пойти на ее похороны, не в силах встать. Врач сказал, что я уже никогда не смогу ходить.
— Не забывай, что у тебя есть еще Гилен и Лайна.
— Ты же сам знаешь, какие у меня с ними отношения. От Энн я хоть изредка слышала доброе слово, а эти две будут только рады, когда меня наконец похоронят. И не возражай, Финн, так оно и есть.
Финниган! Дьюит еще внимательнее стал слушать, хотя и сам уже догадывался, кто в гостях у миссис Скрогг.
— Да, они своеобразные, — признал Финн. Его приход к Алисе Скрогг и тон беседы не слишком-то совпадали с тем, как описывал вдову О'Брайен.
— Своеобразные? Они злые, они скверные, — с неожиданной силой возразила старуха. — Они ни во что не верят, и у них нет чувства долга. Они живут только для собственного удовольствия, а на все прочее им наплевать. И поэтому я тебе, как сыну, советую: не связывайся с ними. Они гордятся своим образованием, какое бы оно ни было, и они слишком хороши, чтобы относиться к тебе с уважением. Из-за своего высокомерия они будут презирать тебя.
— Если окажется, что Энн не сама лишила себя жизни, я сам воткну этому негодяю нож под ребра, клянусь Богом! — поклялся Финниган, не слушая ее.
— Не говори так, — остановила его больная. — На твоей совести и так много грехов, за которые ты должен вымаливать у Бога прощение, и тебе вовсе не к лицу изображать ангела мести. Брось заниматься контрабандой, зарабатывай честным трудом, тогда я верну тебе деньги, которые якобы задолжал тебе Джером.
— Якобы? — Финниган рассвирепел. — А что можно заработать честным трудом, если на твоей шее дюжина пиявок, а землю арендуешь один. Клянусь тебе…
— Клянусь, клянусь, — перебила его миссис Скрогг негромким, но достаточно твердым голосом. — Когда отдавать тебе деньги, решаю я, и хватит об этом.
— Хватит, не хватит, не твоя забота, — рявкнул Финниган, хватив по столу кулаком, но сразу же рассмеялся. — Даже стоя одной ногой в гробу, ты остаешься упрямой, как осел. Но не забывай, Алиса, я не из вашей священной братии. Так или иначе, но свои деньги я возьму. И для тебя было бы лучше отдать их сразу.
— Да отстань ты от меня наконец, — со злостью отмахнулась Скрогг. — Я даже не знаю еще, где они лежат.
— Зато я знаю. Там же, где и завещание, по которому ты остаешься нищей, — где-то в твоем доме. Может быть, одна из твоих дочечек уже его нашла. Это была бы действительно высшая справедливость.
Внизу в вестибюле раздались шаги — ужин закончился. Дьюиту пришлось отойти от двери. Он прикинул, есть ли смысл начинать беседу с миссис Скрогг в присутствии Финнигана, и решил, что лучше ее отложить.
На улице уже стемнело. Вместо того чтобы кратчайшим путем вернуться к машине, он прошелся вокруг богадельни. Рядом с корпусом для прислуги стоял сарай, к которому пристроили гараж. В нем находился хорошо сохранившийся «форд». В конце двора была прачечная, а за ней начинался огород.
Вернувшись к главному зданию, Дьюит увидел все тот же яркий свет в окнах столовой и заглянул туда. Две сильные молодые крестьянки с грубоватыми веселыми лицами отодвинули стол и расставляли декорации, придвинутые раньше к стене: звездное небо, картонный утес, дерево и несколько колонн. Едва они закончили, как появились первые персонажи. Неуверенной походкой вошли две дамы в кринолинах и белых париках. Черные мушки украшали немолодые напудренные лица. Дамы играли веерами и кокетничали с сопровождавшими их кавалерами в парадных костюмах восемнадцатого века и с маленькими шпагами на боку. Любому из них было больше семидесяти. Видимо, разыгрывалось что-то вроде мистерии, потому что на скалу, отдуваясь, с трудом взобрался персонаж в черном плаще и черной шляпе с красным пером. А между колоннами возник старец в белом. Каждый держал на палке маску из папье-маше — такие всегда продаются на ярмарках к Рождеству.