— А что, сегодня ночью ожидается новое убийство? — спросил Эррис дрожащим голосом, но с циничной интонацией. — Черт побери, могу я наконец выспаться?
Но все-таки он присоединился к Дьюиту и Лайне, и они начали с подвала. С дотошной тщательностью, не упуская ни малейшей детали, Дьюит проверил каждый замок и каждый засов, заглянул во все углы, осветил внутренность всех шкафов, заглянул под каждую кровать. Оконные решетки во всех четырех окнах были нетронуты, засов на двери и висячий замок не использовались десятилетиями. Одна дверь вела из коридора в наружную пристройку, и засов так проржавел, что вообще не поддавался. Так же надежны были и другие двери и ставни.
Пройдя через кухню, все трое вошли в бар. Чувствовался приторный запах, несмотря на лед под гробом. Гроб был открыт, Дьюит шагнул поближе к нему и убедился, что Лайна сказала правду. Даже на первый взгляд Энн не была похожа на спящую.
— Можно мне зайти к вам на пару минут? — жалобно попросила Лайна, когда Дьюит открыл дверь своей комнаты.
— А я прочту вам то, что написал сегодня, — предложил Эррис. — Все равно не смогу уснуть.
Дьюит подбросил в камин несколько поленьев, затем снова наполнил стакан и подал его Лайне, которая молча странно глядела на него. В это время вошел Эррис с бутылкой коньяка под мышкой и несколькими исписанными листками в руках. То, что он им прочел, напоминало поэму и было так же печально, как пожелтевшее любовное письмо, воспоминание о чем-то несбывшемся.
— «Учительнице снилось, что она еще не старая, — читал Эррис, — не иссохшая, что волосы ее не седые и редкие, что глаза не потухшие и безжизненные. Взяв зеркало, она увидела в нем свои глаза-звезды, они сияли, как черные кристаллы, свои чудесные волосы, падавшие на ее белые плечи, и полную грудь. Она была счастлива, что так хороша, молода и любима. И она спустилась к морю, где он ждал ее, ощутила его любовь, запах крепкого табака и чистой кожи, исходивший от него, и его силу, и сказала ему: "Сэм, жизнь прекрасна. Мы построим свой дом там, где ручей впадает в море, у нас будет много детей, а в них повторится наша жизнь и наша любовь…" И она увидела своих детей и услышала их смех, а затем проснулась. Было серое утро, такое, как десятки и сотни других, и толпа детей с хохотом бежала в школу мимо ее окон, но это были не ее дети. На спинке стула висел шиньон из чужих волос, и нигде не пахло табаком и кожей, и не было ее любимого, имя которого Сэм, ибо он утонул тридцать лет назад со своим баркасом и его скелет, в котором играют рыбки, лежит на дне моря. А когда учительница взглянула в зеркало, она увидела, что еще жива, но глаза подернуты серой пылью, и в той пыли погасло сияние ее снов. Она встала, умылась холодной водой, вымыла свою жилистую шею и обвисшую грудь, которой не вскормила ни одного ребенка, а потом оделась в черное — тридцать лет она носила траур по Сэму — и отправилась исполнять свой долг. Она учила детей ирландскому, английскому и Священному писанию, она учила их, что дважды два четыре и тому, что святой Георг был ирландцем, и говорила о Всемогущем Боге на небесах, который добр ко всем и всех понимает… Верила ли она сама, старая дева Хитч, которую в Килдаре никто больше не вспоминает, могила которой заросла травой и на ней пасутся козы пономаря, когда он нарочно забывает закрыть калитку на кладбище…»
Эррис читал листок за листком и ронял их на пол. Лайна слушала с непроницаемым лицом, но больше ее занимали шаги и голоса на улице. Она села на ручку кресла к Дьюиту и перебирала его волосы. А Дьюит не замечал яркого пламени в камине, не слышал слов Эрриса и не чувствовал прикосновений Лайны. У него появилась возможность связать все известные ему факты и людей воедино! Сложилась картина насильственной смерти Энн, но она была совершенно фантастической, несмотря на строгую логику событий.
Только когда Эррис замолк и, покачиваясь, встал, Дьюит очнулся. Видимо, алкоголь притупил чувство страха у Эрриса, и его потянуло ко сну. Он попытался что-то сказать, но его невнятное бормотание никто не расслышал. Парень вышел, шатаясь, в дверь и исчез. Лайна смотрела ему вслед.
— И мне тоже уйти? — Она пыталась улыбнуться, но не могла скрыть своего страха, который еще усилился. Ей жутко было пробираться по темному, загроможденному старой мебелью коридору, жутко остаться одной на целую ночь в своей комнате. — Можно, я посплю у вас в кресле, пожалуйста, — жалобно попросила она. — Я знаю, что наговорила всякой ерунды, на самом деле я так не думаю, я просто хотела бы жить, как все нормальные женщины.