Решительный тон пожилой дамы, которая была ему очень симпатична, показался Дьюиту немного натянутым. Лгала ли она? Ему пришло вдруг в голову, что кто-то мог предупредить ее о предстоящем визите. Если да, то кто?
Он хотел повернуться, чтобы объяснить миссис Девин, какая опасность угрожает и Гилен, если она солгала, но тут он заметил тоненькую книжечку. Это был сборник стихов Эрриса. Он вынул его и раскрыл. Миссис Девин, не упускавшая ни одного его движения, заметила небрежно:
— Это стихи молодого поэта, но я предпочитаю романы.
Перелистывая книжку, Дьюит заметил, что кто-то читал ее очень внимательно. Об этом говорили не только отчеркнутые ногтем строчки, но и загнутые углы. Закрывая книжку, он заметил нечто важное. Между страницами лежал сложенный листок, использованный в качестве закладки. Ее верхний край обгорел, значит, от нее закуривали. Развернув листок, он увидел цветную репродукцию Гвидо Рени «Оплакивание Христа».
— Что вы так пристально рассматриваете? — спросила миссис Девин, перестав раскачиваться в кресле.
Дьюит положил перед ней на стол раскрытую книжку вместе с развернутой обугленной репродукцией. Впервые старуха занервничала. Поспешнее, чем обычно, она вставила в мундштук новую сигарету.
Дьюит дал ей огня.
— Если вы сказали неправду, то это большая ошибка, — сказал он. — Есть люди, совершенно не способные лгать, потому что ложь — это искусство, растлевающее личность, и такие искренние люди, как, например, вы, не способны им овладеть. Для лжи одинаково важно, и что утаить, и что высказать, и тут вы уже сделали ошибку. Я ведь не спрашивал вас, любите ли вы стихи и кто автор этого сборника. Но из-за внутренней неуверенности вы по своей инициативе наговорили много лишнего, и мне уже нетрудно было догадаться, что вы солгали. Вы очень любите стихи, а стихи Эрриса читали с особым волнением. Это доказывают отметки на листах и загнутые уголки. Не перебивайте меня, — предупредил он, заметив попытку миссис Девин что-то сказать. — Глубоко заблуждаются те, кто считает, что вещи не могут говорить. Иногда они рассказывают о человеке больше, чем знает о нем исповедник. Вы только что пытались показать, что верите в Бога и никогда не дадите ложную присягу. Взгляните сюда. — Он показал обугленную репродукцию. — Человек, истинно верующий, никогда не смог бы использовать это изображение как закладку и тем более как бумажку для раскуривания. А вы смогли. Грош цена вашей вере и вашим заверениям, что вы не клятвопреступница. Ради Гилен вы принесли бы с десяток ложных присяг. Это не то чтобы упрек, но требование быть с этой минуты честной со мной.
— Вы очень умны, сэр, но я позволю себе заметить, что все ваши рассуждения основаны на догадках, — продолжала настаивать учительница. Она не пыталась казаться ни возмущенной, ни оскорбленной, а даже слегка улыбалась, что делало ее моложавое лйцо еще симпатичнее.
Вздохнув, Дьюит поднялся со стула.
— На любого другого человека я очень рассердился бы, — признался он, — но на вас не могу. Ладно, допустим, что мои аналитические выводы основаны на ложных предпосылках, а вы готовы присягнуть, что Гилен провела всю ночь в комнатке наверху. Тогда я вынужден просить вас провести меня туда, я должен все увидеть сам.
— А если я не захочу вас туда впустить? — спросила миссис Девин, слегка склонив голову набок. — Тогда вам придется уйти и вы не сможете продолжать свой тонкий анализ?
— Вы правы. Но вместо меня придет полиция, и, как бы она ни была тупа, будет донимать вас, пока не узнает всю правду.
— Ладно, ладно, вы правы. С полицией я не хочу иметь дела. Несколько лет назад, когда и у нас было что-то наподобие зимы, я не посыпала песком улицу во время гололеда. Клэпп, этот старый пьяница, поскользнулся и сломал ногу. Но не потому, что я не посыпала, а потому что он был абсолютно пьян и поскользнулся бы даже на ковре. Думаете, полиция мне поверила? Даже когда Клэпп заявил, что только он один виноват в несчастье, все равно полиция продолжала приставать ко мне. С ума можно было сойти! Ладно, пойдемте.
Она быстро встала с качалки и взяла связку ключей. Дьюит последовал за ней в вестибюль и оттуда — в парадную залу. Проходя мимо двух скрещенных огромных мечей на стене, она заметила:
— Если раньше кто-то хотел отнять жизнь у другого, он действовал гораздо проще. Видите эти два меча? Каждый из них весит около ста фунтов, и надо было брать его обеими руками, чтобы размахнуться и ударить. Когда-то жил здесь бешеный барон, он был так силен, что размахивал этой штукой, как хлебным ножом. Однажды его надули в карты, так он в ярости разрубил обидчика этим мечом на две половины. Забавно, не правда ли? Однако я в это не очень верю, вероятно, и вы не поверите.