— И все-то вы замечаете, — пробурчал Эррис. — Даже дохлая муха, застрявшая между рамами, сможет вам что-то рассказать о владельце комнаты, который смотрел в окно. Если бы вы еще умели делать правильные выводы из своих наблюдений, то стали бы величайшим в мире сыщиком. Но сейчас вы всего-навсего вынюхиваете пылинки, — недружелюбно заключил он.
Клэгг хихикнул:
— Надо стараться скрывать свою нервозность и не быть таким придирчивым, мой друг.
— Я вам не друг, и если я говорю, что вы меня раздражаете, мои нервы тут ни при чем, — отрезал Эррис.
— Да перестаньте вы цапаться! — воскликнула Гилен. — Так что было в Чезвике?
Дьюит снял туфли и вытянул ноги к камину.
— Эррис, вы пойдете сейчас в свою комнату. — Он пошевелил большим пальцем правой ноги, где вздулся пузырь. — Сделайте, пожалуйста, одолжение мне и прежде всего самому себе: пейте только в меру и старайтесь не уснуть. И еще: не запирайтесь в комнате и не запирайте ставни. Клэгг вам уже объяснил, что может случиться сегодня ночью.
— Вы что, уверены?
— Старайтесь не упускать из поля зрения двор. Если рассеется туман, то ночь будет ясной и лунной, так что никому не удастся подкрасться к дому незамеченным.
— Сделаю себе крепкий кофе, тогда продержусь, — пообещал Эррис. Он подождал, не скажет ли Дьюит еще что-нибудь, но так и не дождавшись, вышел из бара.
— Жалкий тип, — заметил Клэгг. — Ну что ему толку от стихов, которые он пишет, если они его разъедают сильнее, чем рак? Моя жена часто говорит, что избыток фантазии, тем более у творческих личностей, ведет к переоценке своих возможностей, но мир не желает их признавать, и они ищут утешения в бутылке виски. И в этом моя жена совершенно права. На протяжении моей многолетней практики я сотни раз убеждался, что люди, неумеренно пьющие…
— Вы выполнили все, что я велел? — перебил его Дьюит.
— Разумеется. На мисс Айнс, хоть у нее и острый язычок, можно всегда положиться.
Клэгг извлек свой блокнот, вынул из него исписанный цифрами листочек и подал Дьюиту.
— Вот, здесь все точно подсчитано, сумма — семнадцать фунтов, девять шиллингов и одиннадцать пенсов.
— Значит, все в порядке, и я могу больше не беспокоиться? — переспросил для гарантии Дьюит.
— Все выполнено в лучшем виде, — подтвердил Клэгг. И затем, в порыве восхищения и искреннего одобрения, что бывало с ним очень и очень редко, произнес: — Великолепная западня, если позволите заметить, сэр! Теперь мы наверняка добьемся ясности.
— О чем вы? Какая западня? — Гилен неслышно подошла и положила руки на плечи Дьюита. Небольшой жест доверия, но ему это было очень приятно.
Клэгг заерзал на стуле и встал.
— Я могу идти? Если погода не прояснится и начнется дождь, я буду, как договорились, под навесом сарая. Оттуда хорошо все видно.
— Если придется ждать дольше, чем я предполагал, то незаметно пройдите в кухню, там будет на плите полный кофейник. Это поможет бодрствовать всю ночь в случае необходимости.
В дверях Клэгг остановился.
— Я хотел спросить, сэр, не разумнее отправить молодого поэта ночевать в одну из комнат первого этажа? Ведь если он опять напьется до бесчувствия, то…
— Нет, это может вызвать подозрения. Я постараюсь сам проследить, чтобы с ним ничего не случилось, — решительно ответил Дьюит.
Оставшись вдвоем с Гилен, он взял ее за руку и привлек к себе на колени. Ее лицо было так близко, что он видел каждый волосок в ее бровях, каждую ресничку, все зеленоватые прожилки в серых глазах. Тихим глухим голосом она сказала:
— Ты что-то скрываешь от меня, Патрик. О чем ты говорил с моей матерью в Чезвике? С ней что-нибудь случилось? Или она…
— Нет, с ней все в порядке. Обычное состояние. Но давай поговорим, Гилен. Я теперь с достаточной достоверностью знаю, кто виновен в смерти Энн и Лайны.
— Ты знаешь? — с трудом выдавила Гилен. — Кто же?
— В расчет приходится брать только двоих или троих, — ответил Дьюит. — Хейкет, твоя мать…
— С ума сошел. Какое отношение может иметь моя мать? Она ведь не может с постели встать без посторонней помощи. Как же она могла преодолеть тридцать миль от Чезвика до Килдара?
— Я не утверждаю, что это именно она, но твое замечание, что она не может двигаться, роли не играет.
— А кто же третий? Я, конечно? Не верится, что ты вдруг перестал меня подозревать, — она отняла свою руку, и он заметил, что ее пальцы стали холодны как лед, а на щеках появился лихорадочный румянец.