Едва они вошли, как послышался звук мотора. Подъехала машина. Эррис ничего не видел и не слышал. Он ничего не воспринимал, кроме того, что лежало под обгоревшим окном. От Гилен почти ничего не осталось. Зрелище было настолько ужасным, что Эррис едва устоял на ногах.
— Простите… я не могу, — заикаясь пробормотал он, однако не мог оторвать взгляд от останков, лежащих в нескольких шагах от него — Боже мой, ну разве это возможно, разве это возможно? — повторял он снова и снова, неспособный ни На что больше. Затем он умолк.
На пороге стоял Финниган. Его лицо было так бледно, будто он впервые встал после продолжительной болезни; на его лице было написано неподдельное отчаяние, и без слов было понятно, что в нем происходит. Несколько раз он пытался раскрыть рот, чтобы заговорить, но издавал только булькающие звуки. Он рухнул на колени и безудержно зарыдал. И тут появился Джойс.
— Гилен? Это неправда, я не знал, я не знал, — застонал он, держась за стену. — Богом клянусь, я не знал… иначе я никогда не согласился бы, никогда, никогда, никогда!
— На что не согласился бы? — строю спросил шеф полиции.
— Арестуйте меня, закуйте в цепи, но я ведь не знал, право же не знал! — верещал шорник, как малое дитя. Он колотил себя кулаками по лицу и скрипел зубами, как в дешевой трагедии, но это не было притворством, несмотря на внешнюю утрированность.
— Ладно, Джойс, пора вам облегчить свою совесть; не только небесное правосудие, но и земное умеет ценить чистосердечные признания, это всегда уменьшает наказание, — сказал О'Брайен, как бы утешая. Однако было очень заметно, что он не выказывает своих истинных чувств. Его глаза сверлили лицо шорника, он явно знал многое, но решил пока помалкивать.
— Уменьшится наказание или нет, но я во всем хочу признаться, — повторил Джойс уже спокойнее. — Это я хотел проучить сыщика…
— Замолчи сейчас же, Джойс, — перебил его резкий голос из-за спины О'Брайена.
Джойс отскочил, как от тарантула. Опираясь на костыли, вся в черном стояла в дверном проеме миссис Скрогг. Вытаращив глаза, она глядела на брата, потом ее взгляд переместился к окну и снова вернулся к искаженному лицу Джойса. Еще настойчивее она повторила: — Ты будешь молчать, Джойс, иначе попадешь на плаху и останешься без головы. Она скатится в корзину с опилками.
— Я… я же только хотел сказать…
— Господи, да заткнись ты, идиот! — прошипела старуха, но чем тише она говорила, тем внушительнее звучали ее слова. — Потом признавайся в чем угодно, но если ты сделаешь это сейчас, то все свалят на тебя. Разве ты не видишь, что эти рожи хотят сделать из тебя козла отпущения? Если ты попадешь к ним в лапы, то можешь клясться и божиться сколько угодно, но убийство Энн и Лайны пришьют тебе.
— Алиса, миссис Скрогг, я запрещаю вам вмешиваться. — О'Брайен попытался изобразить строгого служаку, но это не возымело никакого действия.
— Не лезь, Уильям, — цыкнула на него старуха, — а то мне тоже захочется облегчить свою совесть, и я стану рассказывать вещи, очень нежелательные для тебя. Джойс во всем признается, но только не сейчас, не в таком состоянии, когда сам не знает, что говорит. Когда он успокоится и наймет адвоката, можешь задавать ему вопросы сутки напролет, но не сейчас, — повторила она и стукнула костылем об пол.
Эррис покосился на Дьюита, но у того лицо окаменело, как и лицо шефа полиции Уэстрика. Зато на Джойса появление миссис Скрогг подействовало, как удар дубинкой. Он несколько раз проглотил слюну, стал мигать, облизнул губы и начал, заикаясь, лепетать, что самое лучшее, если он приведет в порядок свои мысли и посоветуется с адвокатом. Он хочет сделать полное и чистосердечное признание, но не сейчас и не здесь. То, что он сейчас увидел, — он показал рукой в сторону окна, не оборачиваясь, — перевернуло ему душу, и он не в состоянии сейчас рассуждать разумно.
— Ну что ж, если ты сам упускаешь возможность облегчить свое положение добровольным признанием — твое дело, — заметил Уэстрик.
О'Брайен, переглянувшись с шефом, дал знак сержанту Олбейну. Тот надел на Джойса наручники и увел его. Сразу вслед за ними ушла и старуха Скрогг, с трудом опираясь на костыли. Ее лицо было бесстрастно, и даже вид того, что осталось от Гилен, не вывел ее из равновесия. Эррису было совершенно непонятно, почему никто ее не остановил, почему ее не арестовали.