Сейчас для Отавинью все так запуталось, что ему во всем этом не хотелось копаться и разбираться. Слова Жудити о том, что Рафаэла держит его за дурочка, не выходило у него из головы. А похоже, так оно и было. И ему вдруг все стало противно и захотелось одного: быть от всего этого подальше.
Однако Рафаэла не унималась, продолжая честить Луану, в которой видела причину всех своих бед.
— Успокойся, прошу тебя, — попробовал остановить ее Отавинью.
— Скажешь тоже, успокойся! — вознегодовала Рафаэла. — А если она пролезет в завещание?
— Ну и что страшного? — устало повторил Отавинью. — Если дядя будет переделывать завещание, то вычеркнет меня, потому что я ему уж никак не родственник, и он оставит вас двоих! Вот и все!
— Да, но неизвестно, как он поделит все, если нас будет двое, — не унималась Рафаэла. — Нет, я ни за что не хочу, чтобы старик переписывал завещание. Не хочу — и все тут! Лучше уж дядюшке умереть, чем переписывать завещание!
Отавинью сердито посмотрел на нее — эти разговоры выводили его из себя.
Нет, он решительно хотел быть подальше от всех этих страстей вокруг завещания!
И будто кто-то подслушал его желания. Буквально на следующий день Жеремиас сообщил, что уезжает осматривать свою новую фазенду.
— Я беру с собой Отавинью, — прибавил он.
— А мне с вами можно? — спросила Рафаэла.
— Нет, — сухо ответил дядюшка, чем опять рассердил ее.
А Отавинью вздохнул с облегчением. На фазенде го ожидало дело, а работать он любил.
— Трудолюбием он пошел в отца, — любила повторять Жудити.
«А честностью? А достоинством? — задал себе вопрос Жеремиас, слыша ее слова. — Это мы еще должны проверить».
В имении их ожидали немалые трудности — там все работники вдруг объявили, что просят расчет. Собирался уйти и управляющий. Разумеется, дело тут не обошлось без Бруну. Он распустил слух, что с Бердинацци не ужиться, что он прижимист, капризен и требует от работников неведомо чего.
— Пусть, пусть попляшет, — мстительно говорил Бруну, — пусть попробует управиться с двадцатью пятью тысячами голов скота!
Он не знал, что Жеремиас рассчитывал на Отавинью, который достаточно хорошо смыслит в этом деле.
Когда Отавинью осмотрел ферму, то пришел в восторг. Дело здесь велось по высшему классу.
— Да-а, сеньору Медзенге трудно было расстаться с таким хозяйством, — признал он сочувственно.
Услышав его слова, Жеремиас самодовольно покрутил головой.
— То ли еще будет тут! — посулил он.
А Отавинью подумал про себя: «Если бы я получил в свое ведение такую фазенду, ничего в жизни больше не желал бы!»
Бруну отвез Уере обратно в Арагвайю. Оттуда он собирался лететь в Минас-Жерайс. «Я должен сам посмотреть, как там живет Луана. И если этот мерзавец хоть что-то предпримет против моего ребенка — убью!» — пообещал себе Бруну.
А в это время Рафаэла крадучись выходила из комнаты старого Жеремиаса. Она что-то выносила оттуда и явно очень не хотела, чтобы ее застали с добычей…
Глава 40
У Бруну слово не расходились с делом, и, оставив Уере в Арагвайе, он полетел в Минас-Жерайс. Жеремиас как раз отсутствовал — осматривал свою новую фазенду.
«Ну и отлично, — решил Бруну, — ему ферма, мне — жена».
Жудити страшно испугалась, увидев на пороге Бруну, который спросил, где ему найти Луану.
Но Луану не надо было искать. Услышав голос Бруну, она сама вышла в холл.
— Здравствуй! — поздоровался Бруну. — Ну что, поедем домой?
У Жудити замерло сердце: что она скажет хозяину, если он приедет и не найдет здесь Луаны? Он же весь дом разнесет!
— Не поговорив с сеньором Жеремиасом, по-моему, уезжать не следует, — осторожно проговорила она.
Луана тоже так думала и попросила Бруну не торопиться.
— А я бы не стала ждать! — заявила подошедшая на голоса Рафаэла. Она мгновенно поняла, что происходит и о чем идет речь, и всячески стал советовать Луане ехать немедленно.
Но толку от ее советов было немного, Луана привыкла все решать сама, и раз она сказала, что сейчас она не поедет, то ничто не могло ее заставить переменить решение.
Так встреча и кончилась, к великой радости Жудити и немалому огорчению Рафаэлы.
Но не таков был Медзенга, чтобы, получив отказ, удовлетвориться им.