Лилиана была благодарна матери за то, что она, против ожидания, не ругала Маркуса, не называла его преступником, а, наоборот, сочувствовала ему:
— Он, бедняга, расплачивается за безответственное поведение Лейи. К сожалению, такое случается довольно часто: родители наломают дров, а дети потом страдают.
Лилиане было приятно, что мать говорит в том числе о себе, вероятно, уже раскаивалась в той поспешности, с какой расторгла свой собственный брак.
— Я думаю, для тебя с отцом еще не все потеряно. Вы не настолько испортили отношения, чтобы теперь не могли помириться, — сказала она, предполагая, что матери будет приятно это услышать.
Роза, однако, не поддержала ее:
— Мы с Роберту не стали врагами, и слава Богу. Но это не означает, что можно вернуть те чувства любви и доверия, которые объединяли нас в юности. Я теперь должна научиться жить, рассчитывая только на себя, и не зависеть от его успеха в политической карьере.
— Но это же очень трудно, мама! — заметила Лилиана.
— Ничего, я справлюсь со всеми трудностями, — уверено заявила Роза. — Неужели же я ничего не стою сама по себе — как человек, а не только как жена сенатора Кашиаса? Этого не может быть! Один знакомый обещал устроить меня на работу. На днях я с ним встречусь…
— И что это будет за работа? — спросила Лилиана.
— Пока не знаю. Но тот человек считает, что она придется мне по вкусу и будет по силам.
Здоровье Лилианы между тем наладилось, и Роза со спокойным сердцем смогла отправиться на деловую встречу, которая, впрочем, длилась до позднего вечера.
— Мой покровитель пригласил меня поужинать, — смущенно пояснила она в ответ на недоуменный взгляд дочери.
— Папа звонил, — сообщила Лилиана. — Он завтра приедет.
Роза не выразила по этому поводу ни радости, ни раздражения, но перед самым приездом Кашиаса ушла из дома, и Лилиана догадалась по ее смущенному виду, что это опять надолго. Поэтому, когда приехал отец, предложила ему поужинать в каком-нибудь ресторане.
— А может, нам стоит подождать маму и пойти вместе с ней? — спросил ничего не подозревающий сенатор.
— Вряд ли она вернется скоро, — вынуждена была сказать Лилиана.
Кашиас сразу же сник, в глазах его проступила неприкрытая печаль. Но, несмотря на это, он сказал, что рад за бывшую жену, которая пытается заново устроить свою жизнь.
— А как устраиваться твоя жизнь, папа? — спросила Лилиана, почувствовав острую жалость к отцу.
Он неопределенно пожал плечами, не зная, что ответить, поскольку жизнь его с некоторых пор утратила целостность, рассыпавшись на отдельные, не связанные между собой заботы: дочь, политика, Шакита… Да, и Шакита! Потому что и сейчас, не работая у него и не живя с ним под одной крышей, она продолжала искушать немолодого, уставшего Кашиаса своей юной энергией и какой-то самоотверженной преданностью. Ее телефонные звонки и дерзкие — без приглашения — визиты становились для него все более необходимыми, но внешне он продолжал сохранять сдержанность, потому что не был готов к новым, кардинальны переменам в собственной жизни и даже боялся их.
— Для меня сейчас главное — чтобы ты благополучно родила и чтобы у твоего Маркуса закончились все неприятности.
— Сеньор Бруну нашел ему очень хорошего адвоката, — сказала Лилиана, — так что будем надеяться на лучшее.
Доктор Валфриду, которого нанял Бруну для защиты Маркуса и Жералдину, действительно вскоре добился их временного, до суда, освобождения из-под стражи.
Маркус, вернувшись домой, выглядел веселым и бесшабашным.
— Со мной не случится ничего плохого, — говорил он. — Я не убивал этого подонка, только закапал его в песок. А все остальное сделало море.
— Интересно, кто-нибудь может посадить море в тюрьму? — поддавшись его веселому настроению, пошутила Жулия, но эта шутка не нашла одобрения у Лии.
— Думай, что говоришь! — одернула она служанку.
Маркус в свою очередь сделал замечание сестре.
— Да не будь ты такой занудой. И не смотри на меня как на обреченного!
— А меня бесит твоя неоправданная беспечность, — рассердилась Лия. — И я не понимаю, как можно шутить, когда тебе грозит тюрьма, возможно, на долгие годы! Мне страшно подумать об этом. Что будет с тобой, с Лилианой, твоим ребенком?
— Мне важно быть на свободе, когда он родится, — уже вполне серьезно произнес Маркус. — А что будет потом — не хочу сейчас думать.