Теперь Лейе не видать ни быков, не алиментов, а значит, и Ралфа, которого при других обстоятельствах она могла бы еще вернуть…
И неистовая злоба проснулась в сердце Лейи: она то истерически рыдала, то металась по комнате, не зная, что ей предпринять. Наконец она позвонила Ралфу. Как бы там ни было, но он был единственным близким человеком, с которым она могла и должна была посоветоваться.
Звонок Лейи был скорее приятен Ралфу — как-никак, этот звонок свидетельствовал, что им по-прежнему дорожат. И потом, быть может, за это время у Лейи что-нибудь наладилось с Бруну, можно и ему, Ралфу, на что-то рассчитывать. Так что он был с ней почти нежен.
Но услышав, что Бруну скоро будет отцом, Ралф был потрясен не меньше, чем Лейя. Он прекрасно понял, что ее заботит.
— Безграмотная поденщина завладела твоими быками? — спросил он.
— Выходит, что так, она оказалась умнее меня, — со слезами в голосе ответила Лейя.
— Есть выход, — тут же сообразил Ралф. — Нужно убрать твоего муженька еще до развода. Цель оправдывает средства. Ты же знаешь, я всегда его ненавидел.
— Нет, Ралф, для меня это не выход. Я хочу заполучить быков. Но не такой ценой, — сразу придя в себя, испуганно сказала Лейя. — Нет-нет, Ралф, такого нельзя говорить даже в шутку.
— Ну тогда нужно убрать безземельную! — решительно предложил он, а Лейя, закусив губу, молчала, не зная, что отвечать… но тут же опомнилась. — Нет-нет, Ралф, это невозможно, на такое я не способна.
— Тогда прощайся со своими быками и вообще со всякой помощью от Мясного Короля. Тебе придется искать средства к существованию ты станешь нищей, Лейя Медзенга, — с насмешкой проговорил Ралф.
— Но я могла бы работать, — нерешительно возразила Лейя, — мы же собирались открыть агентство по продаже недвижимости. Мы даже уже начали что-то делать.
Ралф расхохотался.
— Не будь дурой, Лейя. Ты просто не представляешь себе, что такое работа. Всю жизнь ты жила на мужнины денежки и понятия не имеешь, что такое вкалывать.
— Можно подумать, что ты имеешь, — возмутилась Лейя, глядя на фотографию красавчика в шелковой рубашке, который жил за счет женщин.
— Представь себе, что имею. Навкалывался будь здоров и понял, что никогда не буду работать на чужого дядю. Но речь не обо мне, а о быках твоего мужа. Ты имеешь право на половину, а на эту половину жить припеваючи.
— Эти быки так тебе нужны? — с горечью спросила Лейя.
— Нет, мне нужна женщина, которую я люблю и с которой хочу прожить до конца своих дней.
— Но у этой женщины непременно должны быть быки, да? — продолжала все с той же горечью Лейя.
— А иначе на что ты будешь меня содержать? И кто тебе поможет об этих быках заботиться? Одной тебе не справиться.
— А ты поможешь, Ралф?
— Разумеется. Буду заботиться о каждом бычке как о малом ребенке. А если вдруг задурю, кто помешает сеньоре миллионерше выкинуть меня пинком под зад и найти себе другого? Разве не так?
— Так. Только я тебя ни на кого не променяю, — уже опять растрогавшись, отвечала Лейя.
— Так дай мне возможность развернуться, попробовать свои силы!
— Нет, Ралф. Меня ужас охватывает при одной только мысли.
— Да тебе и думать ни о чем не нужно. У меня есть на примете один человек, надежный, верный. Никто и не заметит пропажи. Несчастный случай, и все!
— Ты забываешь, что у нее есть муж, Ралф!
— Он ее оплачет, и дело с концом! Ты лучше подумай о себе, Лейя. Ты забыла, как с тобой обошлись? Выгнали из собственного дома! Подвергли таким унижениям!
— Да, это правда, Ралф, — согласилась Лейя, в которой вновь вспыхнули все обиды.
— Так что вперед! Весь риск я беру на себя. Ты ничего не знаешь. Пока, дорогая!
Лейя вертела в руках трубку, повторяя вслух: нет, нет, я ни с чем не соглашалась. Нет, нет, я не хочу…
Счастливой Луане, беззаботной Луане невольно припомнилась ее безрадостная, нищая жизнь.
После того как дядюшка Жеремиас обобрал их и выкинул с кофейной плантации, вся семья — и отец, и мать, и старшие братья — все работали на чужих, перебиваясь с хлеба на воду. Отец от такой жизни запил. По субботам уезжал в город с другими работягами и возвращался, лежа в повозке. А то приходилось искать его или подбирать прямо на улице… Кто станет терпеть такого работника? Подолгу он нигде не задерживался. Семья голодала. Переезжала с места на место, жили как цыгане. Дети даже учиться не могли — только поступят в школу, уже уезжать надо, новое место искать. И сама Луана родилась в дороге, прямо под повозкой. Отец приказал братишкам сидеть тихо в повозке, а мать под повозку забралась. Роды принимал сам отец, а мать ни разу даже не застонала, чтобы не напугать ребятишек. Шел проливной дождь, и мальчишки сидели под куском брезента. А для новорожденной и сухой тряпочки не нашлось. Повезло еще, что, несмотря на дождь, все равно было тепло. Родилась она маленькой, но сосала до того жадно, что мать звала ее «пожирательницей». И выправилась, выровнялась. Видно, было в ней заложена большая жажда к жизни. Потом они всей семьей стали рубить тростник. С двенадцати лет и она взяла в руки мачете. Отец к этому времени получше стал, немного одумался, решил бросить пить, зажить нормальной жизнью. И тут несчастье с грузовиком случилось, все погибли, одна она в живых осталась и продолжала горе мыкать с такими же горемыками. Разве такое простишь? Особенно после того, как посмотрела она на житье-бытье своего вора-дядюшки. Нет, она ему не завидовала — ни богатству его, ни деньгам. Она давно знала, что не в деньгах счастье. Но ведь речь-то не о счастье шла, а о жизни. Он их всех жизни лишил — хлеба, образования, возможности выбрать свою собственную судьбу! Вот этого она и не прощала.