— Что должно быть известно? Говори, Роберто!
— Прошлой ночью я вышвырнул Соледад из своего дома, — сказал молодой человек мрачным тоном, — она перестала быть моей женой ещё до того, как стала моей женой!
— Неужели вы это сделали, — воскликнул дон Луис, в ужасе.
Донья Лаура вскрикнула от боли и закрыла лицо руками.
Офелия опустила голову, изображая великое смятение, хотя на самом деле старалась скрыть адское ликование, отражавшееся в ее глазах.
— Соледад — недостойная женщина, которая пыталась подло обмануть меня!
— Вы врете или сошли с ума! — повторил дон Луис. — Если это первое, знайте, я смогу защитить Соледад от всех и вся; а если второе, я заставлю запереть вас в сумасшедший дом. Соледад — не недостойная женщина!
— Вы живете в том же неведении, что и я, сеньор Роке. Вы верите, как и я, что Соледад воплощение ангельской чистоты и искренности! Однако, это далеко от истины! У меня неопровержимые доказательства того, что все обстоит как раз наоборот…
— Докажите, что вы говорите, или я не отвечаю за себя!
Торговец был вне себя от ярости, но Роберто продолжал безжалостно, словно наслаждаясь мучениями, которые он причинял другим и себе самому:
— Прошлым летом Соледад родила ребенка в деревне Ривас и отдала его в приют. Приходской священник подтвердит то, что я только что сказал.
Дон Луис Роке застыл на месте.
Он вспомнил, что прошлым летом Соледад действительно ездила в Ривас, но это не означало, что Роберто был прав.
С губ его бедной жены, сорвался беззвучный крик; удар был так неожиданным, что ей пришлось упасть в кресло, потому что у неё подгибались ноги.
Следом Донья Лаура, подняла голову, пытаясь что — то сказать, — что-то такое, отчего она разрыдалась…
— Мама, мама, ты сейчас упадешь в обморок, — воскликнула Офелия в тот же миг. — Пойдем в твою комнату!
И почти насильно, заставив она ее следовать за собой, молодая женщина увела мать, оставив Роберто и отца одних в кабинете.
Оказавшись в комнате доньи Лауры, Офелия усадила ее на диван.
— Подумай, головой, мама! — сказала он очень тихо. — Ты только что собирались раскрыть тайну, которая помогла мне избежать когда-то моего позора!
— Боже милостивый, — взмолилась добрая донья, заламывая руки.
Материнская любовь заставляла ее молчать, но совесть не позволяла произойти такому ужасному преступлению.
— Я должна говорить, должна! — повторяла она, как одержимая… — Только вдумайся, Офелия, что мое молчание и твоя вина сделает с Соледад! Она будет несчастна на всю жизнь!
— А я не заслуживаю никакого сострадания? О, мама, дорогая мама! — умоляла Офелия с притворной нежностью, потому что на самом деле ее сердце было наполнено ненавистью.
— …Что за жестокий выбор, — простонала старуха, чувствуя, что начинает задыхаться. — Я должна обвинить тебя, дочь моего чрева, или бросить Соледад на произвол судьбы… Боже! От этих мыслей я могу сойти с ума!
— Подумай о моей чести, мама; пожалей мою молодость, и не смей говорить и слова. Пусть папа и Роберто найдут сами правильное решение. Я — должна быть для тебя важнее всех остальных.
— Это было бы чудовищное преступление, — вздохнула бедная женщина, не слушая холодных слов дочери.
Внезапно она решительно встала.
— Куда ты идешь? — спросила испуганно Офелия, бросившись матери на перерез.
— Отпусти меня, не бойся. Я спасу Соледад, не выдавая тебя. Я поговорю с Роберто, если понадобится, унижу себя, объясню ему, совру… но уговорю…
Офелия бросила на мать ненавистный взгляд.
В словах старухи она не видела ни глубокой боли, ни страстной привязанности; она не видела в словах матери ничего, кроме стремления спасти ненавистную ей женщину.
— Ты никуда не пойдешь, мама, — сказала она холодным голосом, — ты не посмеешь этого сделать!
Старая мать, бледная, как восковая маска, смотрела на дочь с удивлением и дрожащим от волнения голосом умоляла: