— Я буду помнить это до тех пор, пока буду жив.
— В таком случае, я могу выражаться более откровенно.
— Что ты имеешь в виду?
— Что у тебя к нему осталась справедливая обида, и что ты не можешь любить его, как прежде… это вполне очевидно.
— Что ты хочешь этим сказать? Что я не люблю своего отца? Я люблю его, как и мать, так же сильно или даже больше, чем раньше. Бедный папа! Как он страдал в те дни! Столько же, сколько и я, а может, и больше. А что же моя бедная мама? С этим неимоверным горем на ее плечах в течение стольких лет. Как ты полагаешь, может ли отец причинить боль своему сыну?
И ты спрашиваешь, люблю ли я их? Спроси, летают ли птицы, плавают ли рыбы, светит ли сонце; но не спрашивай сына, если только он не негодяй, любит ли он своих родителей. Я говорю тебе, что, если это только возможно, я люблю их еще больше, чем прежде.
— Бедный Альфредо! — воскликнула коварная женщина.
— Гоовори же, — потребовал Альфредо. — Ну, тогда то, о чем я должна тебе рассказать, касается… твоих родителей.
— Правда?
— Мужайся!
— Мужество у меня есть, но не стоит усиливать мое нетерпение. Я болен и не могу долго выносить такое колоссальное нервное напряжение. Говори! Что случилось с моими родителями? Они больны?
Глаза Офелии наполнились слезами.
Эта жестокая женщина была искусной комедианткой.
— Да, Альфредо… Они больны, очень больны…
— Что ты говоришь? Им угрожает смерть? — Ты сам это сказал…
— Обоим?
— Обоим!
— Бедный, несчастный я… Родители! Мои родители! Мои родители! — кричал Альфредо, упав на кровать.
Тело несчастного юноши, казалось, охватила жестокая судорога, его зубы стучали друг о друга, а лицо выражало жестокое страдание. Его глаза сверкали, как у безумца.
Офелия пробормотала, торжествуя:
— Здесь мне больше делать нечего. Он не переживет этого удара.
Не добавив ни слова, не смягчая жестокого признания, она выскользнула за дверь, оставив ее приоткрытой, и спустилась по лестнице.
Но вышла она не через парадную дверь, а через дверь для слуг, выходившую в небольшой переулок.
И она скрылась никем не замеченная, оставляя позади лишь горе и ужас.
Глава 74. Пожар.
В агентстве по поиску работы Соледад встретила седовласая женщина средних лет, доброжелательного вида.
— Я вижу, вы сиделка, мисс?
— Нет, мадам; я только ухаживала за больным человеком из одной знакомой семьи, но я никогда не работала по этой профессии.
— Есть ли у вас какие-нибудь рекомендации, которые позволили бы вам поступить гувернанткой в хороший дом?
— Я думаю, что да: Я хорошо играю на фортепиано, говорю на нескольких языках; если у меня нет никаких рекомендаций, то, по крайней мере,.....
— Не в этом дело… — У вас есть рекомендации?
— Нет, мадам.
— Жаль. В Лондоне словно все с ума посходили на рекомендациях Все хотят знать, из какого дома выходит человек, который собирается войти в другой.
— Вы должны набраться терпения, пока я не найду для вас что-нибудь подходящее. А пока вы можете переехать и жить здесь, пока не устроитесь. У вас есть деньги?
— Да, мадам; я могу оплатить несколько недель…
— Хорошо. Когда вы переедете?
— Если вы не против, завтра рано утром.
— Да, хорошо. К этому времени ваша комната будет готова.
Во время этого разговора Соледад почувствовала беспокойство.
— Я не должна оставлять Альфредо одного, подумала она. Чем скорее он придет в себя, тем лучше!
Она попрощалась с хозяйкой агентства, повторив, что придет на следующий день, и поспешила обратно в клинику.
Увидев привратника, она спросила его:
— Кто-нибудь появлялся во время моего отсутствия?
— Нет, мисс, никто не приходил.
— Большое спасибо, — сказала Соледад и пошла к маленькому домику.
Она вошла в дом и, стоя на лестнице, внимательно прислушалась.
Стояла глубокая тишина. Альфредо, должно быть, еще спит.