— Кто меня зовёт? — ответила Офелия уверенным голосом, направляясь к точке, откуда хорошо был виден свет.
Охваченный невыразимыми подозрениями, Маркиз Катамарка, как раз сейчас тщательно, но безрезультатно, осматривал сад.
Когда он оказался рядом с той, которая должна была стать женой его сына, он спросил ее суровым и подозрительным голосом:
— Куда это вы, Офелия, подевались, и что вас заставило, покинуть свою комнату, чтобы спуститься в сад в столь поздний час?
Несмотря на то, что к Офелии вернулось все ее спокойствие, она не знала, что сейчас ответить; но благодаря своему неиссякаемому воображению ей пришла в голову адская идея, которая мелькнула в голове.
Такая женщина, как Офелия могла с легкостью обратиться к дьяволу за помощью, она была хитра и коварна, кокетлива, она решила сделать вид, что неправильно истолковала галантность и внимание господина де Бриальмонта, решив воспользоваться этим в свою пользу в столь критический момент.
— Почему вы молчите, Офелия? — спросил аристократ, поднимая фонарь, и освещая красивое лицо лицемерки.
Они стояли у павильона, где незадолго до этого встречалась Офелия с укротителем.
— Что ж, завтра мы поговорим об этом, — пообещал маркиз, делая жест, что нужно возвращаться в дом.
— Мы можем поговорить об этом прямо сейчас, если вам угодно, — предложила Офелия с подозрительной интонацией в голосе.
Катамарка сделал нерешительный шаг, за которым последовал более решительный.
И, войдя в павильон, без лишних слов посветив на одно из кресел обитых красной тканью, уселся на него.
Офелия робко подражая ему тоже вошла, последовав его примеру, также села в кресло; и оставаясь погруженная в мысли, опустила голову, словно не решаясь поднять глаза на маркиза.
И ее спутник, несмотря на то, что он был человеком светским и покладистым, казалось, не мог нарушить тишину, тяготевшее над ними обоими.
— … — Маркиз, надеюсь, вы никому об этом не расскажете, — первой заговорила наконец Офелия.
Эдуардо де Бриальмон пристально посмотрел на неё, но вскоре ему пришлось отвернуться от этой женщины с лицом цвета слоновой кости и волосами цвета воронова крыла, которые действительно придавали очаровательный вид.
— Офелия, — неуверенно произнес он, — сегодня ночью в парк пробрался какой-то незнакомец?
Преступница вытянулась, как струна, и спросила дрожащим голосом:
— Кто его видел? Кто может это утверждать?
— Вы отрицаете это? —с грустью спросил маркиз.
— Я отрицаю это, — ответила Офелия с холодным, презрительным взглядом.
Маркиз Катамарка не осмелился настаивать, потому что не был уверен, что видел действительно какого-то человека, но в душе его оставалось горькое и мучительное сомнение.
Тогда Офелия грустно сказала, с оттенком оскорбленного достоинства:
— Значит, вы за мной шпионили? Как мило и достойно с вашей стороны!
— Офелия, — ответил задумчиво Катамарка, — здесь никто не за кем не шпионит… Просто мне стало интересно, куда вы ушли…
— Какой это интерес мог направить ваши шаги к моим покоям в столь неурочный час? — спросила Офелия.
— Завтра я должен ехать в Буэнос-Айрес… Я хотел вас увидеть. Я знаю, что ваш отец убит горем… и я подумал, что вы должны сопроводить меня, чтобы посетить тех, кто дал вам жизнь… это поездка туда и обратно.
Офелия снова опустила голову, изображая величайшее отчаяние.
— Бедные мои родители! — сорвалось с её губ, и слезы полились из её глаз.
— Итак, как понимаете причина, по которой я должен был с вами увидеться сегодня вечером, была благородной и деликатной.
— Я был бы вам бесконечно благодарна, маркиз, но я бы не согласилась. Я не могу… Мне нужно какое-то время держаться от них подальше. Вид моей матери, парализованной, которая не может сделать и движение, холодной к любой нежности и заботе, пронзает мое сердце болью, и мой мозг погружается в черную ночь безумия…
Это был совет доктора, что мы должны расстаться… Для меня это слишком жестокая разлука, но я знаю — я должна переносить её безропотно, потому что знаю, что мой отец не выдержит вида парализованной жены и обезумевшей дочери, которую он так сильно любит.
И лицемерка так сильно вошла в роль, что г-н де Брианон, охваченный волнением, попытался утешить ее.
Он взял ее за руку, но от прикосновения к нежной коже, он внезапно сильно побледнел.
Ему показалось, что вся кровь прилила к его сердцу, и он на мгновение застыл, не в силах произнести ни слова утешения, которые приходили ему в голову.
Именно теперь, сделав вид, что это немного успокоило этот вымышленный приступ отчаяния, начала говорить: