— Завтра я тоже покину этот дом. Так закончится борьба, которая вот уже несколько недель терзает мою душу.
— О какой борьбе вы говорите? — недоумевая спросил маркиз.
— Я не могу и не должна этого открывать, — ответил лицемерка, придавая грустное выражение лица.
— И уходя от нас, вы думаете, что больше это не будет вас тревожить? — снова переспросил ошеломленный маркиз. — Я думал, вы счастливы, Офелия. Так же счастливы и радостны, как мой собственный сын, за чью честь я обязан заботиться…
Теперь Офелия разразилась глубокими, душераздирающими рыданиями.
Все ее тело судорожно вздрогнуло.
— Не плачьте больше, Офелия! — утешал ее маркиз. — Я не буду судить вас, не выслушав до конца. Наоборот, я горячо желаю вам оправдаться, доказать, что вы достойны носить имя Катамарки. Если ваши губы всё расскажут, все остальные сомнения, которые еще могут быть в моей совести, исчезнут.
— Я не могу! Я не могу! — ответила ехидная женщина, закрыв лицо руками. — Вам я не могу признаться! Тем более вам!
— Офелия! — голос маркиза дрожал не только от удивления.
Но он справился со странными мыслями, которые одолевали его, и, слегка поклонившись, сказал:
— Я больше не буду настаивать, Офелия. У меня нет права, пытаться выведать тайны вашего сердца.
Он встал и уже собирался уходить.
— Но дело не в этом! О Боже, какое мучение! — пробормотал она, притворяясь, что она в великом отчаянии, и тоже встала с места.
И ласковым, подобострастным, дрожащим голосом, задыхаясь от слез и рыданий, она продолжала бормотать:
— Да, да… завтра я уеду… Я уеду навсегда! — Никто меня больше не увидит! Но раз уж вы хотите знать правду, выслушайте ее:
— Вы назовете меня сумасшедшей, а может, и злой… Для меня это не имеет значения; мне кажется, что это так и есть… потому что, по правде говоря, я не знаю, как в мою голову могли прийти столь чудовищные мысли…
Я не знаю, когда и почему возникла у меня навязчивая идея сравнивать вас с кем-то… с вашим сыном с Альфредо, которого я так «любила». Я не знаю, почему каждый день, каждый час и каждую минуту у меня не выходит это из головы, будто меня подстрекает дьявол… Ваше дьявольское очарование, которое вы на меня произвели, овладело всеми фибрами моей души.
Нет, я ничего не знаю, что со мной происходит, и не хочу знать, но я хотела избежать мучений жить замужем за сыном под одной крышей с отцом, которого я люблю. Вы слышите? Я хочу спасти свою душу от безвозвратного проклятия. Теперь можете делать что хотите, проклинайте, осуждайте меня…
Последние слова стихли в судорожных рыданиях, которые захлестнули её идеальную фигурку.
Маркиз отступил на шаг и с удивлением и недоверием посмотрел на плачущую женщину.
Эдуардо де Брианон не был дряхлым стариком; в свои пятьдесят пять, он был строен и энергичен, у него не было седых волос и все еще сохранилась его высокомерная осанка; в его глазах все еще горел огонь, а в крови-юношеский пыл. Он все еще был способен на завоевания, но он не мог поверить, что такая юная женщина может влюбиться в него настолько, что предпочла бы его сыну…
Де Бриальмон уставился на Офелию, которая, не переставая всхлипывать, подошла к нему, словно ища защиты и утешения в его объятиях…
«Нет не может быть, чтобы она была испорченной женщиной в столь юном возрасте; кроме того, она принадлежала к респектабельной семье; это был приступ слабости, от которого она должна излечиться, если это не пройдёт само по себе…
Он почувствовал к ней жалость и обнял ее; прижимая к себе, как заботливый отец…
— Бедняжка! — Воскликнул он, — к чему слёзы?
Как только Офелия поверила, что находится на пороге триумфа, вдруг поняла, что потерпела поражение: маркиз не желал попасться в сети, так искусно ему расставленные.
И тут Офелия довела свою комедию до логического завершения: внезапно ее пылкие губы прильнули к губам Катамарки, и она неистово поцеловала его; затем она вдруг отпустила его и драматическим голосом воскликнула:
— Прощайте, маркиз! Надеюсь, теперь вы не будете думать о мне плохо. Завтра, когда я буду вдали от вас, храните благочестивую память обо мне; это все, о чем я вас прошу. Просто вспоминайте об одной несчастной женщине, которая предпочла чувствам более скромное существование.
Нужно отдать должное маркизу, он так и не поддался ужасному искушению, не запятнав своей чести…
— Офелия! Подождите! — воскликнул де Бриальмон, очень взволнованный, но так и не попавший в ловушку. — Я думаю, что сцена в цирке расстроила вас… Возвращайтесь в свою комнату, и если понадобится, я приготовлю вам чашку липового цвета. Но успокойтесь, успокойте свои нервы и забудьте о том, что только что произошло между нами; с моей стороны, это уже забыто.