Она продолжала проливать слезы и стояла, опустив голову; он взял ее за руку и погладил по руке. .
— У вас, должно быть, жар, потому что вы говорили чудовищные вещи… Я тоже люблю вас; я очень люблю вас… с тех пор, как Альфредо привез вас домой… Ну же, дочь моя…
— О, как ужасна любовь, что же я наделала! Мне нужно уйти!
И, прикрыв лицо рукой, которую поглаживал только что маркиз, она так же, как Ева, когда ангел с пылающим мечом исполнил божественное повеление, направилась к выходу из павильона.
— Не уходите, — крикнул де Бриальмон. Альфредо будет очень огорчен! Поклянитесь мне, что вы не уедете!
— Это невозможно… Я не смогу жить рядом с вами и с ним… Это добавило бы моей вине цинизма!
— Я обещаю вам, что вы поженитесь как можно скорее и уедете далеко… там, где искушение больше не постигнет вас снова… даже если мне придется принести себя в жертву, и я не смогу увидеть ни своего сына, ни вас. Обещаю, что если вы любите Альфредо, через шесть недель вы уже станете его женой!
Офелии приходилось прилагать огромные усилия, чтобы так быстро не сдаться.
Маркиз не представлял, какую великую радость, принесли ей эти последние слова.
— О, Боже, мой! — сказала она через мгновение. Вы говорите, что если я люблю Альфредо… Да, я любила его до того, как приехала сюда, и любила бы, если бы была далеко отсюда; и я продолжала бы любить его, как всегда, если бы вы не покорили меня своей добротой, своей галантностью, своей нежностью…
В каждом человеке есть какая-то фатальность, и Маркиз Катамарка не собирался быть исключением из правил; его рыцарство и благородство было на слуху; так что у него была открытая душа, и так как Офелия льстила его самолюбию, был склонен к великодушию, не подозревая утонченной хитрости, безмерного коварства обманщицы.
— Давайте забудем это, Офелия, — сказал он, отвечая на последние слова Офелии, — между нами ничего не было. Поклянись теперь, что станешь верной и достойной женой моего сына Альфредо.
— Я никогда не буду принадлежать другому мужчине, даже в мыслях, — пообещала негодяйка.
Маркиз поцеловал ее в лоб и, приглашая выйти, вышел из павильона вслед за ней.
Вскоре после этого, уже в своей комнате и далеко от павильона, который был свидетелем таких драматических сцен, актриса лежала в постель, злобно приговаривая:
— Я разыграла последнюю карту… и я выиграла эту игру! Все подозрения исчезли. Через шесть недель я стану маркизой Катамарки… затем…
Офелия не договорив злобно расхохоталась, и всё её тело затряслось с головы до ног, как будто перед ней разверзлась бездна, черная бездна, в которую толкала ее собственная порочность.
Глава 23. Триумф
Эта ночь закончилась для маркиза осадком самых бурных эмоций.
И сколько раз ему приходил в голову один и тот же назойливый вопрос:
— Неужели Офелия обманула меня? Неужели все это просто хорошо сыгранная комедия?
Катамарка любил Альфредо с невыразимой нежностью.
В своей мимолетной слабости если она вообще была, он не раскаивался.
Даже наоборот, потому что он знал, как овладеть собой в критический момент, он чувствовал себя еще более совершенным, более сильным, чем его собственная природа; потому что такова судьба и цель человека: бороться с человеческими слабостями, знать об искушении и избегать их.
На следующее утро отец Альфредо сидел за обеденным столом напротив жены.
Аристократ выглядел бледным, изможденным и встревоженным.
Маркиза посмотрела на него с удивлением и беспокойством.
— В чем дело, Эдуардо? Ты не заболел? — спросила она с беспокойством.
— Нет, жена моя, меня мучили кошмары, и потом я не мог уснуть. — ответил Де Бриальмон с задумчивым видом.
Маркиза глубоко вздохнула. Ей тоже по ночам в последнее время было тяжело уснуть, но причину собственной постоянной бессонницы она старалась никому не выдавать.
— Прими какое-нибудь лекарство, — посоветовала она, глядя на него с нежной заботой. — Может быть, врачам повезет больше, чем со мной, если ты тоже страдаешь от бессонницы.
— Не думаю, что в этом будет необходимость, — сказал маркиз. — Ведь что не давало мне уснуть этой ночью, так это просто жуткий сон, который мне приснился.
— Скажи мне, — попросила дама, вставая, и усаживаясь рядом с мужем на диван. — Возможно ли, Эдвард, что сон может заставить тебя грустить и огорчить?