Де Бриальмон молча пожал ему руку, а затем медленно прошел в спальню, где лежала больная.
В эту минуту донья Матильда боролась с охватившим ее оцепенением.
На ложе выделялась восковая бледность её лица, создавая контраст с утренней одеждой, она подобно статуе, лежала словно застывшая, как холодный мрамор.
Глаза больной немного оживились, и, протянув тонкую белую руку, испещренную синими венами, она тихо пробормотала:
— Подойди ближе, Эдуардо, и сядь… сюда, поближе…
Когда маркиз сел у ее изголовья, маркиз повернулся к ней лицом, а больная уставилась в глаза своего мужа, выражение его лица, скрывалось в полутьме, и женщина заговорила:
— Я должна тебе сказать…
Но на этих словах, ее голова тут же упала тяжело на подушку.
Маркиз, очень взволнованный, нежно погладил её голову, она никогда не признавалась ему ни в чём, кроме как в любви к нему.
— Что ты хочешь мне сказать, Матильда, — ласково спросил он, — что тебя гложет? Тебе скоро станет лучше и…
Больная мрачно покачала головой, и ее ледяная рука потянулась к руке мужа.
— Должно быть, именно сейчас, именно эту минуту, я ждала целую вечность, дрожа от страха!
Де Бриальмон едва заметно вздрогнул.
Чего она боится? Неужели она собирается открыть ему какую-то ужасную тайну?
Она снова заговорила с маркизом и сказала:
— В этот час я должна попросить у тебя прощения… Я подвела тебя… Я обманула тебя…
Как будто его укололи, Маркиз Катамарка встал на ноги.
Он ошеломленно смотрел на жену, сомневаясь, что эти фразы произнесла она, и с трудом сдерживал охвативший его гнев.
Обманут! Эта женщина, чья добродетель не вызывала у него ни малейшего сомнения в течение долгой супружеской жизни, запятнала его честь…
Маркиз сильно побледнел, и когда он начал напоминать себе, что сейчас перед ним его самая большая любовь всей его жизни, он начал бороться, с мыслью, что Матильда может оказаться лицемерной лгуньей, поэтому он склонившись над умирающей женщиной пробормотал отчаянным и мрачным голосом:
— Ты бредишь, бедняжка, бредишь!
В то же время, не в силах сдержаться, на глаза маркизы навернулись жгучие слезы.
— Нет, Эдуардо; я в своём уме… больше чем ты даже думаешь… Увы! Послушай же… У меня такое чувство, что мне осталось жить всего несколько дней, может быть, и несколько часов… Так что ты должен меня выслушать.
Оставалось уступить ужасной действительности. Его жена не бредила, она говорила здраво. Он должен был ее выслушать. Что же он должен был узнать?
Убедившись, что уста умирающей женщины должны были уступить место страшной правде, Эдуардо де Бриальмон, Маркиз Катамарка, выпрямился, его тело приобрело суровую, неподходящую обстоятельствам жесткость. Но речь шла о его чести!
Судорожная дрожь прошла по телу аристократа; внезапно из его головы исчезло всякое представление о благочестии, о жалости к женщине стоявшей на краю могилы.
— Рассказывай мне всё, всё!
Глаза больной женщины тревожно изучали выражение его лица.
— Хорошо, маркиз…
Она издала слабый стон и продолжила говорить:
— Это моя безмерная любовь к тебе, страх перед твоим презрением заставили меня обмануть тебя…
Маркиз стоял неподвижно, терзаемый тоской и сомнениями.
Больная женщина продолжала:
— Ты помнишь, при каких обстоятельствах тебя назначили министром Аргентины в Париже? Он в ответ слегка покачал утвердительно головой. Катамарка дал понять, что действительно помнит.
И ему пришлось закрыть глаза, чтобы скрыть вспыхнувший в них гнев.
— Боже! — подумал он, вслух, сжимая кулаки. — Она изменила мне пока меня не было!
— О, нет! — воскликнула Маркиза. — Я не посмела бы разрушить твоё счастье, которое убило бы твою душу, признавшись тебе в столь страшной правде. Страшная правда в другом…
— И ты до сих пор скрывала от меня это? — перебил её возбужденно аристократ.
— Да, Эдуард. Но сегодня я больше не могу… я не могу закрыть глаза навсегда, из-за моей тайны. Я ужасно страдаю, думая о том, что ты будешь страдать из-за меня, ты… которого я так люблю.
Маркиз уже жалел, что проявил лишнее любопытство.
Зачем ему это всё знать?
Однако болезненное желание вырваться из своих предположений было сильнее его воли, и ласковые, утешительные слова, промелькнувшие в его воображении, не были произнесены его устами умирающей жене.
Вдруг слабый, жалобный хрипловатый голос, голос, разорвал повисшую, трагическую тишину, царившую в спальне.
— Я не запятнала твою честь, нет, Эдуардо, но ужасное откровение, которое ты сейчас услышишь, разорвет тебе сердце… потому что Альфредо… Альфредо не…наш сын!