Доктор предсказал, что я никогда больше не смогу стать матерью!
О! В тот момент я предпочла бы услышать из его уст, что меня постигнет смерть!
И тогда Эдуардо, в моем сердце появился ужасный план.
Что я должна скрыть смерть наследника, у которого больше не было будущего.
Потом я представила, твои проклятия, когда ты узнаешь, что теперь я не смогу иметь детей!
И эта навязчивая идея, представившая моё будущее без твоей любви, победила все мои угрызения совести.
Случай пришел мне на помощь.
Я знала нескольких поденщиц, которым судьба, по жестокой иронии судьбы, каждый год давала ребенка.
За несколько дней до смерти существа, рожденного из моего чрева, эти несчастные видели, как их многочисленные дочери в бедности продолжали рожать.
И моя горничная Франциска — может помнишь её? Подала мне идею купить у них новорожденного.
Я согласилась, и фермеры продали ребенка за пять тысяч песо, плоть от их плоти, не вдаваясь в подробности, кто покупатель, новорожденного, который, в конце-концов, был для них лишь обузой. Никто не раскрыл мою тайну, Эдуардо, потому что Франциска, моя единственная сообщница, унесла ее с собой в могилу, она умерла в Лос-Анджелесе.
Маркиз прервал это ужасное письмо. Холодные капли пота выступили у него на лбу.
Вдруг его кулаки сжались. Его сын… Альфредо, которого он считал своим наследником…
Де Бриальмон выглядел бледным и онемевшим.
Тот сын, к которому он расточал свою нежность, который был его гордостью, был ему чужим, сыном простолюдинов…
В течение часа, погруженный в такие мучительные мысли, аристократ оставался нечувствительным ко всему, кроме своих мучительных мыслей.
О! Хватит ли у него мужества, чтобы продолжать играть роль любящего отца?
В этот момент Альфредо заглянул в кабинет и был удивлен, увидев огорченное выражение лица Катамарки.
— Маме хуже? — спросил он его с тревогой.
Маркиз ответил грубо, почти раздраженно:
— Нет.
Альфредо замер на минуту, сохраняя тягостное молчание.
— Ты плохо себя чувствуешь, папа? — снова спросил он с неподдельной тревогой.
— Я чувствую себя прекрасно, мой дорогой Альфредо, — сказал маркиз с загадочным унынием.
Интриганка Офелия, которая была недалеко, слышала нежные вопросы сына к отцу и холодные и сухие ответы отца. Она тоже вошла за Альфредо и успела услышать слова маркиза Катамарки:
— Да, я еще проживу достаточно долго, чтобы все мои дела были должным образом улажены…
Трагичный тон маркиза поверг Альфредо в изумление.
Вскоре он подумал, что, может быть, его отец, раздраженный болезнью маркизы, в спасении которой так отчаянно нуждались врачи, очень переживает, и счел нужным больше его не раздражать его.
— Что касается меня, — смиренно ответил он, — то я хотел бы умереть первым, и кто знает, исполнится ли мое желание, потому что моё здоровье очень крепкое и я не чувствую себя старым.
Он смолк.
Только что вошла Офелия с тяжелым, печальным выражением на лице, которое она приняла с тех пор, как заболела маркиза.
— Входи, Офелия, входи, — пригласил ее Альфредо, — ты вовремя; на папу напали нелепые предчувствия.
— Что такое? — спросила интриганка, обращаясь к аристократу с очаровательной улыбкой.
— Оставь меня, Офелия, пусть говорит мой сын, что хочет, — был ответ ошеломленного аристократа.
И он презрительно пожал плечами.
Воцарилось тягостное молчание.
Более того, Альфред был так встревожен, что не мог понять, что не мог понять причины этого молчания, но прекрасно видел, что отношения отца так и поведение полностью изменилось.
Альфредо вспомнилось, что еще в это же самое утро они разговаривали друг с другом, делясь мучительными мыслями, которые вызывало у них тяжелое состояние такого любимого человека, как жена маркиза и его мать.