— Жалкая попытка! — с презрением вмешался советник.
При этих словах лицо Леди Гамильтон вспыхнуло от нескрываемого гнева.
И чтобы скрыть ненависть, пылавшую в её глазах, ей пришлось на мгновение их закрыть.
***
На следующий день, после того как Миледи, увидела Соледад днем, продолжая проявлять признаки большого интереса, ее муж, предварительно подначиваемый своим советником сказал ей:
— Всё же, моя дорогая Амелия, твой интерес к этой молодой женщине, хотя и вполне из христианских побуждений, выходит за рамки приличия.
— Почему же? — холодно спросила дама.
И, как всегда в таких случаях, старый лорд, попадал в тупик, озадаченный тем, что не знал, что сказать, повернул голову к своему советнику, невозмутимому Брауну, будто ища у него поддержки.
Брум сразу понял многозначительный взгляд своего господина и взял слово:
— Обвиняемая самого низшего сословия. — сказал он. — И Миледи должна принять во внимание, что речь идет о простой горничной, с которой ранее встречался несчастный маркиз Катамарка.
Хотя Брум произнес эти слова убеждения, но никто не мог поручиться, что прекрасная женщина, к которой они были обращены, соизволила их выслушать.
Услышав приглушенный, неумолимый голос своего вездесущего шпиона, Леди Гамильтон подняла надменно голову выше обычного.
И, не удостоив его даже взглядом, она сделала вид, что сосредоточила все свое внимание на прекрасных цветах в саду, видневшихся из окна.
— Это совпадение не доказывает виновности молодой женщины, напротив, оно свидетельствует о ее скромности.
Это замечание было адресовано Лорду Гамильтону.
И её лицо, выйдя из своей обычной невозмутимости, раскраснелось, словно от сильного возмущения.
Даже её глаза, обычно всегда выглядевшие спокойными и надменно, сейчас вспыхнули огнём, который вскоре погас.
Лорд Гамильтон, видя ее в таком состоянии, которое было ей несвойственным, побоялся её огорчить.
Он так сильно любил ее!.. Она была смыслом всей его жизни.
Прежде у него была единственная любовь — лишь к своим неисчислимым богатствам, которые не приносило ему радости, пока он не встретил Амелию.
Поэтому, боясь ее огорчить, он старался не только молчать, но даже не смотреть ей в глаза.
Брум, оскорбленный и рассерженный, встал с места, собираясь немедля покинуть комнату.
Так он и сделал, низко поклонившись Лорду Гамильтону и повторив поклон перед Миледи, чьи глаза, возможно, не удостоили его и взглядом, потому что она явно не хотела его видеть.
Когда Брум ушел, Леди Амелия тоже вышла за ним из комнаты, не произнеся ни слова, несмотря на смиренную мольбу в глазах мужа.
Как только она вышла, она еще успела увидеть, как в зал, где была расположена картинная галерея, вошли Браум и Олимпия, двоюродная сестра лорда Гамильтона.
В этой комнате висели полотна самых известных художников мира, среди которых были портреты прекрасного графа Темзы, написанные Мадразо и Сорольей.
Такая незаметная скрытность, между кузиной мужа и советником вызвало у Миледи сильное волнение, и впервые в жизни, движимое силой, более мощной, чем ее воля, заставило изменить темп ее шага, и она пошла ещё быстрее.
К тому же, у неё впервые исчезла пренебрежительная гордость, уступив место острому любопытству.
Ей хотелось подсмотреть за ними, подслушать, о чем они будут говорить.
Поэтому она торопливо прошла по коридору, и не менее торопливо пересекла несколько комнат и оказалась у двери.
С этого места она различила шепот двух друзей, и затаив дыхание, она очень осторожно раздвинула занавеску, и теперь через приоткрытую щель могла не только слышать, но и понаблюдать за Олимпией и Брауном.
Леди Гамильтон заметила, что Олимпия держит в руке сложенный журнал, который вполне мог быть выпуском «Сферы», и тут же вспомнила, что именно в знаменитом английском издании, сегодня утром, появились две фотографии несчастной Соледад.
То, что она увидела, заставило ее вздрогнуть.
Развернув журнал, Брум и Олимпия принялись рассматривать один из портретов.
Советник лорда Гамильтона на мгновение задержал взгляд на журнале, а затем изучающе уставился на одну из картин, словно сравнивая две копии.
— Это она! Они похожи как две капли воды! — воскликнул он тогда, но так взволнованно и громко, что его слова достигли ушей леди Амелии.
— В момент написания портрета, — предположила Олимпия, — ей было столько же лет, сколько убийце Маркиза Катамарки.
— О! Вот и выяснилось, какой интерес гордая леди проявляет к этой молодой леди, — заметил Брум со злобным акцентом.