Голос Миледи стал глухим, неясным, почти всхлипывающим, и губы ее дрожали.
— Мои братья по несчастью! — пробормотал Соледад. — Ах, с какой любовью я буду матерью тех несчастных, у которых её не было!
— Разве ты не знала своего отца? — спросила Миледи еле слышным голосом.
— Нет, сеньора, — ответила Соледад, покачав головой в мрачной задумчивости.
— Нет ли у вас какого-нибудь дремлющего воспоминания о вашем детстве, я имею в виду, смутного воспоминания, которое ты могла бы вспомнить, кто тебя ласкал, когда ты была ребенком?
— Нет, сеньора.
Миледи разочарованно вздохнула.
— Я помню только, что когда мне было три года, меня похитили… у людей, которые так же не были моими родителями.
— Украли! Украли! Ты помнишь, кто тебя украл? Ты может помнишь где?
Миледи торопливо задавала эти вопросы, и ее руки касались и гладили волосы несчастной, и ее глаза пристально вглядывались в глаза Соледад, и ладони леди почти полностью раскрывались, поглаживая золотистые волосы, почти один-в-один, как были у неё в её ранней юности.
— Нет, сеньора, я не знаю, кто меня похитил. Но слова и сцена, благодаря которым я узнала о своем несчастье, еще не стерлись из моей памяти…
Я была совсем маленькой девочкой, мне едва исполнилось тогда лишь шесть лет.
Моими похитителями был муж с женой, попрошайки, и чтобы их слезные мольбы вызывали больше сострадания, меня брали с собой, только я тогда не понимала зачем.
Соледад провела рукой по лбу и глубоко вздохнула.
— Ты устала, не так ли? — спросила Миледи, которая слушала трогательный рассказ с большим интересом.
— Нет, сеньора, я не устала; но эти воспоминания так мучительны для меня! Они вызывают в моем воображении такую глубокую боль!..
— … Ну что ж, тогда завтра продолжишь свой рассказ. Ты, конечно, будешь чувствовать себя лучше, и будет легче, чтобы всё рассказать. К тому же не забывай, что ты теперь не одинокиав этом мире.
— … Это утешение возродило силы, которые, как мне казалось, были окончательно сломлены… Я не устала, сеньора, говорю вам честно!
Миледи не нужно было повторять это дважды.
Если бы ей ещё пришлось ждать двадцать четыре часа, это показалось бы ей вечностью.
Соледад продолжила свой рассказ:
— … Жена была слепа, муж, не знаю, чем он занимался, но он был ужасным человеком, который внушал мне безумный ужас…
… Слепая женщина и я по утрамуходили из дома и не возвращались до самого вечера, когда была хорошая погода, а в Кадисе она почти круглый год.
— Тебя отвезли в Кадис? — спросила Миледи.
— Да, сеньора. До полудня мы стояли на коленях у церкви Святого Филиппа. — Я до сих пор помню, как мои детские колени болели от длительного контакта с холодным камнем.
Во второй половине дня мы бродили улицами или по площади, а иногда по пыльным дорогам направлялись в какой-нибудь из близлежащих городов, где проходила ярмарка.
Однажды за всю неделю мы смогли выйти по побираться только дважды.
Над городом разразилась яростная и продолжительная буря, которая заставила нас оставаться всё время дома.
Я меньше боялась бури, чем мужа слепой женщины, чьи богохульства и проклятия, произносимые громовым голосом, повергали меня в ужас.
Однажды днем мы со слепой мы оставались одни, и вдруг дверь отворилась, и ввалился её пьяный муж, от него несло спиртным, и он был жутко злой.
Как только он вошел он подошел ко мне, и грубо схватив заорал:
— Ты, лентяйка, уже не приносишь милостыни, а продолжаешь есть наш хлеб! Да я с тебя шкуру спущу!
Слепая женщина была достойной спутницей этого дикаря, но она проявляла ко мне некоторую привязанность, потому что была женщиной.
Я начала кричать и плакать от страха.
Я решила, что настал мой последний миг, и я не могла представить, что будет со мной после смерти.
Ах, участь смерти, которую я видела несколько раз, в нищем квартале, где мы жили, не привлекала большинство из детей!