— О, сеньора! Я не могу ответить вам! И как я могу ответить, если мои глаза никогда не видели её взгляда, я не слышала её голоса, и она никогда не качала меня на руках? Но, несмотря на это, я почитаю прежде всего память о том, что мама дала мне жизнь, и этого мне достаточно знать.
Миледи, задыхаясь от волнения, остановила её:
— Ты уверена, Соледад, что никогда ее не встречала?
— Да, да, я уверена.
Миледи вздохнула.
— … Неужели ты ничего не помнишь из своего раннего детства, какой-то предмет, имя, которое тебе дали до того, как тебя украли бродяги, словом, что-то такое, что неизгладимо запечатлелось в твоей памяти?
— Нет, нет, — сказала Соледад после глубокого раздумья, — я ничего не помню… ничего! Сильная грусть овладела Соледад.
Миледи прижала к сердцу обе руки, терзаемая невыразимой болью.
— Она ничего не помнит! — прошептали её бледные губы, как будто она говорила сама с собой. — Милостивый Боже, помилуй её… Кто это, кто это святое создание?
Её пронзила в груди боль, как будто сила вины собиралась вырваться из неё во второй раз, и тут же из глаз потекли слёзы, она всхлипывая упала на кровать, и таким образом, заливаясь слезами, она оставалась лежать неподвижно некоторое время.
Руки больной женщины отвечали на ласки, которые она ощущала, и теперь ей казалось, что леди Гамильтон еще больше несчастна, чем она.
Она гладила её по волосам.
И её голос, трогательный и нежный, пытался утешить Миледи, говоря:
— Простите, сеньора, похоже, моя история оказалась слишком печальна для вас, я, не могла предвидеть, что это так вас расстроит…
Теперь, когда на нее не смотрели пристально глаза Соледад, Миледи продолжала рыдать, безмолвно и трагически отдавшись полностью тайной боли…
Два существа, которые здесь были, плакали вместе, первая это была Леди Гамильтон, ощущавшая сильную душевную боль, а вторая Соледад, смирившаяся со своей участью.
И в августовской тишине, царившей в комнате, голос последней прозвучал, похожий, на небесное пение:
— Блаженны плачущие, потому что они будут утешены.
Глава 50. Змея
Наконец Миледи подняла голову.
Она никогда не видела более прекрасного лица, чем у Соледад, теперь, когда она плакала.
Трепеща от радости при близости с Соледад, она хотела быть с ней всегда вот так рядом, и прошептала:
— О, Соледад, если бы ты знала, что ты со мной сделала… Не прерывай свой рассказ…
Я помогу тебе найти ту, кого у тебя никогда не было.
— Кого, сеньора?
— Твоих родителей! — сказала Миледи.
— Моих родителей? — воскликнула Соледад, невольно выпрямившись. — О, это блаженство для меня невозможно! Так прошло много времени.
В этот момент раздался стук в дверь.
Монахиня поспешила ее открыть.
На пороге появилась гувернантка.
— Больная пришла в себя? — прошептала она.
— Она чувствует себя вполне хорошо. А почему вы спрашиваете?
— Госпожа маркиза де Катамарка хотела бы её увидеть.
— О, Боже мой! — воскликнула Соледад, когда эти слова достигли ее ушей. — Пусть приходит, когда захочет, и как можно скорее… прямо сейчас!
И ее лицо засияло от счастья…
— О, не уходите, Миледи! — умоляюще сказала Соледад, видя, что леди Гамильтон сделала движение, чтобы встать с кровати. — Она очень добрый человек, останьтесь!
— Я не ухожу, дочь моя! Я просто хотела немного поговорить с монахиней.
— Когда вы здесь рядом со мной, мне так хорошо! — повторила Соледад, — вы меня утешили и воодушевили…
Вдруг в комнате раздались громкие рыдания.
Это была Офелия, которая, содрогаясь от судорожных рыданий, подходила к ложе больной.
— Сестренка, милая, несчастная сестра моя! — шептала Соледад, прижимая змею к груди.
— Такая же несчастная, как и ты! Какой тяжкий крест возложила на нас тяжелая судьба!..
На этих словах Соледад их представила.