Глаза Офелии и Миледи, которые встретились, скрестились, как две вражеские шпаги, в то время как Соледад говорила:
— Леди Гамильтон, моя защитница; Офелия Роке де Катамарка, моя несчастная подруга, чей отец взял меня к себе, когда я была совсем маленькой, в свой дом…
Затем обе женщины сели по обе стороны изголовья кровати.
В душе они обе в один миг возненавидели друг друга и были образно готовы не позволить другой отнять у них эту душу.
В определенном смысле Леди Гамильтон символизировала Святого Михаила, а Офелия была воплощением самого Сатаны.
— Я должна попросить у тебя прощения, Соледад!
— …Ты, должна просить прощения? Просить прощения у меня, которая обязана тебе всем…
Никогда еще уста несчастной не произносили такой ужасной правды. Она была обязана ей всем, особенно ее недавними трагическими злоключениями.
— Я знаю, — ответила лицемерка, — но я не забыла, что могла бы также поблагодарить тебя за мое возможное счастье.
И, словно её собственные слова ввергли ее в безутешную боль, коварная женщина поднесла платок к лицу.
Полагая, что горе подруги было искренним, она даже не пыталась её утешить.
Она хорошо знала, как бесполезны человеческие слова, когда речь заходит о потере любимого человека!
— Ах, — воскликнула Офелия. — Я должна была бы заплатить за ужасное зло, если бы перед следователем продолжала настаивать в своих безумных обвинениях.
— Кого ты обвинила, Офелия? — спросила Соледад, она побледнела, и стала белее, чем белые простыни на кровати.
Леди Гамильтон не смогла сдержать дрожь.
— Тебя, Соледад, тебя! Теперь ты понимаешь, о чем я так сожалею? Ты понимаешь, почему я умоляю тебя о прощении?
— Ты обвинила меня? Ты могла поверить, что я способна на подобное? — воскликнула Соледад слабым голосом.
— О, когда я увидела моего возлюбленного, лежавшего в луже собственной крови, я не сразу поняла, что произошло… Но потом, я едва не сошла с ума, я не понимала, как такое может быть! А потом я увидела тебя в дверях…
Я упала рядом с ним. Водоворот плохих мыслей закружились в моей голове, ужас объял моё сердце… и мои уста произнесли ужасные вещи… ужасные слова, о которых я потом очень сожалела… и из-за этого… подозрение упало на тебя, о, какой ужас!
— Я прощаю тебя, Офелия, я прощаю тебя, потому что в моем сердце не может быть и тени злобы! Но сама того не желая, ты невольно подтолкнула меня на край пропасти. Ты веришь в мою невиновность, но как насчет следователя?
— Правосудие не может подозревать тебя лишь с моих слов!
Леди Гамильтон скорбно повернула голову, но губы не шелохнулись, а лицо, принявшее свое обычное высокомерное надменное выражение, изучающе посмотрела на плачущую лицемерную подругу Соледад.
— И все же на мою голову пало позорное подозрение, почти обвинение.
Офелия, видя волнение Соледад, пролепетала нежным и ласковым голосом:
— Не отчаивайся…. Это не только мои слова, я просто повторяю ответ следователя на мои заверения в вашей невиновности.
Соледад склонила голову и оставалась так несколько секунд.
Затем в гнетущей тишине раздался нежный и ободряющий голос:
— Даже если бы все судьи Англии восстали бы против вас, я, Леди Гамильтон, спасла бы вас!
Офелия сжала челюсти от неожиданного заявления.
— Ничто не будет для меня иметь значения, если мир не признает мою невиновность, — сказала Соледад слабым голосом.
— Достаточно, чтобы твоя душа была чиста, дитя моё, — сказала Леди Гамильтон.
— Верно, сеньора, — кивнула лицемерная Офелия.
Она не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы ей возражать.
Напротив, Офелии показалось, что ненавистная Миледи оказывает на нее какое-то таинственное влияние, и даже мысль о том, что придется с ней вступить в борьбу, вселяла в неё страх.