И чтобы избежать этого непонятного влияния, повторила с печалью в голосе:
— Это правда, что сказала Миледи, Соледад… — Твое оправдание должно открыть твоё сердце для надежды. Ты все равно будешь счастлива, потому что небеса вознаградят твою добродетель и самоотречение. Меня же, напротив, ждет только скорбь и печаль среди всех моих бед.
— У тебя остались родители, которые смогут тебя утешить, потому что тебя очень любят!
— Мои родители! — повторила Офелия с грустью. — О! Но разве ты забыла, что случилось в нашем доме?
— Что же? — воскликнула Соледад, ее глаза расширились от удивления и ужаса. — Я не знаю ни о чем… Я тебе ведь писала…
— Я приходила к тебе, хотела сообщить печальную весть… Тогда, — вставила она с дьявольским намерением, — ты жила в доме того, кто впоследствии стал моим мужем… А он, он… неужели тебе ничего не сказал?
— Нет, Офелия… Я бы немедля отправилась к вам домой! Но в тот миг моя душа жаждала убежища у человека, который принял меня к себе, как дочь.
— Он тебе ничего не сказал? — повторила Офелия, делая вид, что недоумевает, как такое может быть. — Значит, так оно и есть, просто Альфредо уверял меня в обратном, потому что наверняка не решился огорчить меня, признавшись в своей забывчивости…
— Несомненно, так оно и было, — сказала Соледад, на гладком лбу которой не появилось ни малейшего признака румянца.
Леди Гамильтон, услышав коварные слова негодяйки, заметила, какой эффект возымели на ее протеже.
«Ее душа так же чиста и прекрасна, как и ее лицо!» — подумала она про себя.
— Ну, как я уже говорила, когда Роберто пришел к нам, этот, слепой, упрямый и жестокий человек объявил, что выгнал тебя из своего дома… и моя мать, услышав этот позор, упала на пол, словно раненная молнией… С этого момента её губы не могут произнести ни
слова. Она парализована! Она словно тень, будто она умерла, но при этом в её теле теплится жизнь!
— О, Боже мой! О, Боже! — всхлипнула Соледад, пронзенная мучительной болью.
— Именно благодаря Роберто, произошла эта жуткая трагедия в нашем доме! С тех пор я возненавидела его, до конца своих дней! Возненавидела его так же, как он возненавидел верного и доброго человека, которая была мне, как сестра!
— Да, Офелия, к сожалению, я тебя прекрасно понимаю! Но мне больно слышать, как ты говоришь о Роберто с такой обидой. Одному Богу известно, встретился ли он уже с твоим мужем на небесах!
— Смерть, всё прощает… — - заметила Леди Гамильтон.
— Эти слова, — возразила Офелия, — я хорошо знаю, но не доходят до моего сердца… Потому что черное, настойчивое предчувствие не дает мне покоя, потому что я видела в ужасном кошмаре лицо того, кто поднял руку на моего мужа, и знаешь, чьё это было лицо, Соледад?
— Нет, — ответила она еще больше дрогнувшим голосом.
— Ну, это было лицо… Лицо Роберто, виновника твоих злоключений и моих несчастий!
— Боже милостивый, Господи! —воскликнула Соледад, с ужасом глядя на подругу.
— Да, я видела лицо Роберто! Я признаюсь тебе в этом, потому что не могу простить его был бы он среди мертвых или живых! — продолжала плести сети Офелия с сатанинским рвением.
— Ты заблуждаешься! Горько заблуждаешься! Я не переставала любить его ни на один час в день, ни на одну минуту!
— Но как это возможно? — спросила негодяйка, прикидываясь, что очень удивлена.
— Ты же знаешь, что я не умею врать. Офелия, и если ты любишь меня, как раньше, как всегда, давай не будем больше строить таких ужасных предположений, так как мы не можем обвинять других ничего не зная…
Обе подруги замолчали.
Повисла тишина и только было слышно тихую молитву монахини.
Леди Гамильтон погрузилась в болезненные воспоминания о своем прошлом.
Она также была обязана опустошенностью своего изгнания подлому человеку.
Что с ним стало?
Временами, особенно до замужества с Лордом Гамильтоном, ее охватывал упорный и неотступный страх, что этот человек жив и что она столкнется с ним рано или поздно.
— Это судьба, сестра моя. Нам не осталось ни о чем говорить, как о своих несчастьях… Какие утешения, могут помочь, чтобы вырвать шипы, которые глубоко в наших сердцах?