— Боюсь, это не ваша компетенция.
Улыбка Хасселя стала шире.
— Моя компетенция, герр Рихтер, определяется Берлином, а не вами. И Берлин поручил мне следить за тем, чтобы работа посольства велась в соответствии с интересами рейха.
— Моя работа ведётся именно так.
— Не сомневаюсь. Но мне хотелось бы понять детали. Например, почему вы тратите время на какие-то слухи о стрелковом оружии, вместо того чтобы сосредоточиться на более важных вопросах. Торговые переговоры, политическая ситуация, настроения в советском руководстве. Это приоритеты. А вы занимаетесь… чем?
Рихтер молчал. Он мог бы сказать многое — о том, что Хассель ничего не понимает в разведке, что его «приоритеты» годятся для газетных статей, а не для реальной работы, что мелочи иногда значат больше, чем громкие события. Но спорить с партийным функционером было бессмысленно; это только создавало проблемы.
— Я выполняю запрос из Берлина, — сказал он наконец. — Если у вас есть вопросы, адресуйте их туда.
Хассель помолчал, потом кивнул.
— Хорошо. Я так и сделаю. — Он снова улыбнулся, но глаза остались холодными. — Знаете, герр Рихтер, в Берлине сейчас очень внимательно смотрят на работу наших зарубежных представительств. Очень внимательно. Я бы на вашем месте имел это в виду.
— Я имею.
— Прекрасно. Это всё. Можете идти.
Рихтер вышел, стараясь не хлопать дверью.
В своём кабинете он налил себе коньяку — настоящего, французского, из личных запасов и сел у окна. Руки слегка дрожали, то ли от злости, то ли от усталости.
Хассель. Этого ещё не хватало. Партийный надзиратель всегда был помехой, но до сих пор он ограничивался общими нотациями и не лез в конкретную работу. Теперь что-то изменилось. Возможно, Хассель получил новые инструкции из Берлина. Возможно, просто почувствовал запах крови — неудача с Лебедевым, осторожные формулировки в телеграммах, ощущение, что Рихтер работает на грани провала.
А может, просто скучал и искал, к чему придраться. С такими людьми никогда нельзя было знать наверняка.
Рихтер отпил коньяку, закрыл глаза. Он устал. Иногда ему хотелось бросить всё написать рапорт, попросить о переводе, уехать куда-нибудь, где не нужно было постоянно оглядываться через плечо.
Но он знал, что не сделает этого. Не потому что был храбрым или преданным делу, просто другой жизни он не умел. Разведка была его профессией, его призванием, единственным, что он умел делать по-настоящему хорошо. Уйти означало признать поражение. А поражения он не признавал.
На следующее утро он принял решение.
Искать новые источники в Москве стало слишком опасно, после истории с Лебедевым любой контакт мог оказаться ловушкой. Но была другая возможность, о которой он думал уже несколько дней и которую до сих пор отбрасывал как слишком рискованную.
Ковров.
Небольшой город, триста километров от Москвы. Оружейный завод. Если там действительно происходило что-то важное, следы должны были остаться — люди, которые видели, слышали, знали. Люди, которых можно было найти и с которыми можно было поговорить.
Проблема состояла в том, что Рихтер не мог поехать туда сам. Дипломат, покидающий Москву без уважительной причины, немедленно привлекал внимание. А «посмотреть на оружейный завод» — это не та причина, которую можно было указать в заявке на выезд.
Глава 5
Кирпич
Машина свернула с Можайского шоссе и поехала по улице, которой не было на карте. Вернее, улица была — колея в снегу между двумя рядами бараков, но названия у неё не было, и номеров на бараках тоже.
Сталин смотрел в окно. Власик, сидевший рядом с водителем, молчал, он уже привык к таким поездкам и знал, что вопросы лишние. Когда хозяин хотел куда-то поехать, он говорил куда. Когда не хотел объяснять зачем не объяснял.
Сегодня утром он сказал: хочу посмотреть, как строят жильё. Не показательный объект, не тот, который готовят к сдаче и красят фасад за ночь до приезда комиссии. Обычную стройку, где работают обычные люди.
Власик позвонил куда-то, выяснил адреса. Их было несколько — на Соколе, в Измайлово, здесь, на западной окраине. Сталин выбрал этот, не объясняя почему. Может, потому что дальше всех от центра. Может, потому что название района — Кунцево напомнило о даче, о тишине, о чём-то, не связанном с войной и бумагами.
Машина остановилась у забора. Забор был деревянный, покосившийся, с облупившейся краской, которую, похоже, никто не обновлял с прошлого лета. За забором торчал скелет здания пять этажей, кирпичные стены без окон, строительные леса, присыпанные снегом.