— Что строили?
— Всё. Заводы, школы, больницы. Жильё последние десять лет, в основном. Бараки сначала, теперь вот дома.
— Разница большая?
Нефёдов подошёл, встал рядом.
— Большая, — сказал он. — Барак это времянка. Стены тонкие, крыша течёт, зимой холодно, летом жарко. Люди живут, но не живут — существуют. А дом это другое. Дом это надолго. Внуки будут жить в этих квартирах, правнуки. Если, конечно, построим нормально.
— А строите нормально?
Прораб помолчал.
— Стараемся. Кирпич хороший, раствор по рецептуре. Халтурить не даю. Но… — Он запнулся.
— Но?
— Всё на скорость делается. План, сроки, отчётность. Иногда хочется сказать: дайте ещё месяц, сделаем лучше. А нельзя. Месяц — это отставание, отставание — это выговор, выговор — это… ну, вы понимаете.
Сталин понимал. Система, которую он сам строил или которую построили до него, а он унаследовал и не сумел изменить. Выговор, увольнение, арест. Люди боялись не успеть, боялись отстать, боялись показаться нелояльными. И от страха делали быстро, но плохо. Или быстро и хорошо, но надрываясь, сжигая себя.
Он знал это. Знал и не знал, что с этим делать. Можно издать приказ: не торопить, давать время, не наказывать за разумное отставание. Приказ дойдёт до исполнителей, исполнители перепугаются — новый приказ, что-то затевают! — и станут ещё больше торопить, ещё больше бояться.
Система была больше него. Даже сейчас, когда он сидел на самом верху, он не мог её изменить одним движением. Только медленно, по частям.
— Пётр Степанович, — сказал он, — если бы вам дали месяц, что бы вы сделали иначе?
— Крышу бы по-другому делал. Сейчас шифер будем класть, а он хрупкий, бьётся от ветра. Лучше бы черепицу, но черепица — дефицит, её на важные объекты дают, не на жильё. А шифер через пять лет менять придётся.
— Пишите мне, — сказал Сталин. — Напрямую.
Он достал из кармана блокнот, написал несколько слов, вырвал листок, протянул Нефёдову. Тот взял, посмотрел, спрятал в карман ватника.
— Это… это можно?
— Можно. Я разрешаю. Если что-то важное — пишите. Если вам не отвечают или отвечают глупости — пишите. Я прочитаю.
Нефёдов молчал. На лице его отражалась борьба.
— Спасибо, — сказал он наконец. — Спасибо, товарищ Сталин.
— Не за что благодарить. Это ваша работа строить. Моя помогать. Иногда у меня не получается, но я стараюсь.
Они спустились вниз. На площадке ничего не изменилось те же люди, те же кучи песка и штабеля досок, тот же скелет здания, торчащий над крышами бараков. Но что-то в воздухе было другое. Рабочие смотрели иначе. Некоторые даже улыбались, осторожно, одними уголками губ.
В машине Власик молчал. Водитель тоже. Они ехали по Можайскому шоссе обратно в Москву, и Сталин смотрел в окно на проплывающие мимо дома, заборы, деревья.
— Власик.
— Да, товарищ Сталин.
— Запиши: Кунцево, стройка, прораб Нефёдов. Двадцать квартир строителям. Проконтролировать.
— Записал.
Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Устал. День только начинался — впереди совещания, бумаги, люди, которые будут чего-то хотеть и о чём-то просить, — но он уже устал. Не физически, а как-то иначе. Душевно, наверное. Если у него ещё была душа. Он уже не мог сказать точно.
Глава 6
Командировка
(В 5 книге в Киеве арестовали Крауза, не путайте пожалуйста.)
Поезд пришёл в Ковров в половине восьмого утра, когда было ещё темно. Вебер вышел на перрон, подхватил чемодан и огляделся. Станция маленькая, провинциальная — деревянное здание вокзала, фонарь над входом, несколько человек, спешащих к выходу. Холод стоял такой, что дыхание превращалось в пар мгновенно, а пальцы начинали неметь.
Он надел перчатки, поднял воротник пальто и пошёл к выходу. Ковров. Триста километров от Москвы, четыре часа в поезде, ночь без сна в жёстком вагоне. Он ехал по командировочному предписанию — настоящему, выданному заводом, на котором он работал. Консультация по токарным станкам, обмен опытом с коллегами. Бумага выглядела безупречно, потому что была настоящей: Вебер действительно занимался станками, и завод в Коврове действительно использовал оборудование, похожее на то, с которым он работал в Москве.
Разница была в том, что его интересовали не станки. На привокзальной площади он нашёл извозчика — старика с санями и лошадью, которая выглядела такой же усталой, как её хозяин.
— В гостиницу, — сказал Вебер.