Первый выстрел. Карабин дёрнулся, но мягче, чем вчера. Отдача была, но не такая резкая, не такая болезненная. Дульный тормоз работал. Второй выстрел. Третий. Десятый.
Он стрелял, пока не кончился магазин. Потом опустил карабин, посмотрел на плечо. Вчера после десяти выстрелов плечо ныло. Сегодня почти ничего. Двадцать процентов по расчётам. На практике может, больше. Он не мог измерить точно, но чувствовал разницу.
Следующие дни слились в один. Он стрелял, разбирал, переделывал, снова стрелял. Каждый день новые проблемы, новые решения. Возвратная пружина оказалась слишком мягкой затвор не доходил до конца, патрон не досылался. Заменил на жёсткую теперь затвор бил слишком сильно, ствольная коробка трескалась. Нашёл среднюю — заработало.
Магазин. Секторный, на двадцать патронов, как планировал. Но пружина подавателя была слабой — последние три патрона не поднимались, застревали внизу. Переделал пружину, усилил — теперь заедало на первых трёх. Нашёл баланс — работало на всех двадцати.
Прицел. Простой, открытый, как на мосинке. Но мушка оказалась слишком тонкой — в сумерках не видно. Сделал толще — теперь закрывала цель на дальних дистанциях. Нашёл компромисс.
Мелочи. Десятки мелочей. Каждая маленькая, незначительная по отдельности. Вместе — разница между работающим оружием и грудой железа.
Патроны таяли. Из ста осталось шестьдесят, потом сорок, потом двадцать. Он экономил, как мог, — три выстрела на проверку вместо десяти. Но работа требовала патронов, и патроны уходили.
Костин обещал прислать ещё. Тысячу, потом десять тысяч. Но пока только то, что есть. На пятый день после отъезда Костина случилось неожиданное.
Симонов стрелял в подвале — проверял новую конфигурацию газоотвода, — когда дверь открылась и вошёл незнакомый человек. Невысокий, плотный, в хорошем пальто и шляпе. Глаза внимательные, цепкие.
— Товарищ Симонов?
Он опустил карабин, снял наушники.
— Да. А вы?
— Капитан Ерёмин. Из наркомата. — Человек показал удостоверение, убрал обратно. — Приехал посмотреть, как идут дела.
— Дела идут, — сказал Симонов. — Хотите посмотреть?
— Хочу.
Он провёл Ерёмина по мастерской. Показал карабин, разобрал, объяснил каждый узел. Ерёмин слушал молча, иногда кивал, иногда задавал вопросы — короткие, точные.
— Сколько выстрелов сделали?
— Около восьмидесяти. Из ста патронов.
— Задержки?
— Были. Три за всё время. Исправил.
— Что с отдачей?
— Уменьшил на двадцать процентов. Дульный тормоз.
Ерёмин взял карабин, приложил к плечу, прицелился в стену. Подержал, опустил.
— Лёгкий.
— Четыре килограмма. Со снаряжённым магазином четыре с половиной.
— Для солдата хорошо.
Он положил карабин на верстак, повернулся к Симонову.
— Товарищ Симонов. Я доложу в наркомат, что работа идёт по графику. К апрелю на полигон, как планировалось. Комиссия будет серьёзная. Военные, инженеры, может кто-то из руководства. Подготовьтесь.
— Понял.
— И ещё. — Ерёмин понизил голос. — Тот немец, что приезжал недавно, инженер по станкам. Вы о нём слышали?
— Воронов упоминал.
— И что думаете?
— Ничего не думаю. Я из мастерской почти не выхожу.
Ерёмин кивнул.
— Правильно. Но имейте в виду «они» интересуются тем, что здесь происходит. Пока издалека. Но интересуются.
Он надел шляпу и вышел. Симонов остался один. Стоял посреди мастерской, смотрел на карабин на верстаке. Немцы. Интересуются. Времени ещё меньше, чем он думал. Вечером он позвонил Костину в Климовск. Связь была плохой — трещала, прерывалась, голос на другом конце звучал как из-под воды. Но главное он расслышал.
— Тысяча патронов готова. Отправляем завтра.
— Хорошо. Нужно больше.
— Знаю. Работаем.
— Как скоро?
Пауза. Треск на линии.
— К концу февраля ещё две тысячи. К середине марта пять. Если всё пойдёт хорошо.
— Пусть идёт хорошо.
— Стараемся.
Он повесил трубку, вернулся к верстаку. Тысяча патронов это много. Достаточно, чтобы довести карабин до ума, отработать все узлы, подготовиться к полигону.
Но комиссия это другое. Комиссия захочет видеть серию выстрелов, сотни подряд, без осечек и задержек. Комиссия будет проверять надёжность, точность, живучесть. Комиссия решит, пойдёт ли карабин в производство или останется экспериментом. Он не мог позволить себе провал.
Глава 11
Граница
Рассвет над Бугом был серым и холодным. Демьянов стоял на берегу, смотрел на противоположный берег. Там, в полукилометре, начиналась Германия вернее, то, что теперь называлось генерал-губернаторством. Польша, которой больше не было. Земля, которую немцы забрали себе полтора года назад.