'По вашему донесению от 3 февраля с.г.
Информация о разработке нового стрелкового оружия на заводе № 2 в Коврове принята к сведению.
По оценке технического отдела, создание принципиально нового образца пехотного вооружения требует не менее 3–4 лет работы при условии стабильного финансирования и отсутствия технических препятствий. С учётом известного состояния советской промышленности и уровня инженерных кадров, реальный срок составляет 5–7 лет.
Таким образом, даже в случае успешной разработки, массовое производство указанного оружия возможно не ранее 1944–1946 гг.
Учитывая вышеизложенное, а также текущие приоритеты разведывательной работы, рекомендуем ограничить наблюдение за данным проектом пассивными методами. Выделение дополнительных ресурсов нецелесообразно.
Вопрос будет решён иным образом'.
Рихтер положил листок на стол. Перечитал последнюю фразу.
«Вопрос будет решён иным образом».
Он понял. Война. Они планируют войну — скоро, в этом году. До того, как русские успеют что-либо создать, произвести, развернуть. Зачем следить за оружием, которого не будет? Зачем тратить ресурсы на проект, который не успеет реализоваться? Берлин был уверен в победе. Быстрой, сокрушительной, неизбежной. Как в Польше, как во Франции. Несколько недель и всё закончится.
Рихтер смотрел на листок и думал о том, что видел за три года в Москве. Заводы, работающие в три смены. Эшелоны с техникой, идущие на запад. Новые танки, новые самолёты, новые радиостанции. Русские готовились. Медленно, неуклюже, с типичной советской неразберихой, но готовились. Они знали, что война придёт. И делали всё, чтобы встретить её.
А в Берлине думали, что вопрос будет решён за несколько недель.
Он просидел в кабинете до вечера. Работа не шла, бумаги лежали нетронутыми, телефон молчал. Он курил одну сигарету за другой, смотрел в окно, думал. Три года. Три года он работал здесь, собирал информацию, строил сеть контактов. Ради чего? Ради отчётов, которые никто не читает? Ради рекомендаций, которые игнорируются?
Технический отдел в Берлине. Люди, которые никогда не были в России, не видели русских заводов, не разговаривали с русскими инженерами. Люди, которые судят по справочникам и докладным запискам. Люди, которые уверены, что знают всё.
Они ошибались. Рихтер чувствовал это — не знал, не мог доказать, но чувствовал. Что-то было не так в их расчётах, что-то они упускали. Или он сам становился параноиком, проведя слишком много времени в этой стране.
В семь вечера он вышел из посольства. Москва встретила его холодом и ветром, февраль не сдавался, держал город в ледяных тисках. Фонари горели тускло, люди спешили по домам, воротники подняты, лица спрятаны.
Он шёл по Арбату, не зная, куда идёт. Просто шёл чтобы двигаться, чтобы не думать, чтобы заглушить тревогу, которая грызла изнутри.
Рихтер остановился у витрины какого-то магазина. За стеклом выставка: банки консервов, пачки чая, куски мыла. Скудный советский ассортимент, который казался богатством по сравнению с тем, что было пять лет назад. Эта страна менялась. Медленно, мучительно, с потерями, но менялась. А Берлин этого не видел. Или не хотел видеть.
Он вернулся в посольство к девяти. В коридоре столкнулся с Хасселем. Неизбежная встреча, которой избегал весь день. Первый секретарь улыбнулся своей обычной холодной улыбкой.
— Герр Рихтер. Получили почту из Берлина?
— Получил.
— И что пишут?
Рихтер посмотрел на него. Хассель знал. Конечно, знал — он читал всю входящую корреспонденцию, это была его работа. Вопрос был риторическим, унизительным.
— Пишут, что мои рекомендации приняты к сведению, — сказал Рихтер ровно. — И что дальнейшая активность нецелесообразна.
— Вот как. — Хассель покачал головой с притворным сочувствием. — Обидно, наверное. Столько работы и такой результат.
— Это разведка. Не каждый след ведёт к успеху.
— Разумеется, разумеется. — Хассель сделал шаг ближе, понизил голос. — Но, между нами, герр Рихтер… Может, стоило тщательнее выбирать, на что тратить ресурсы?
Рихтер молчал. Руки сами сжались в кулаки, но он заставил себя расслабить их.
— У вас есть что-то ещё, герр Хассель?
— Нет, ничего. — Хассель отступил, всё ещё улыбаясь. — Просто дружеское наблюдение. Спокойной ночи.
Он ушёл. Рихтер смотрел ему вслед и думал о том, как приятно было бы ударить эту улыбающуюся физиономию. Один раз, сильно, чтобы треснули эти холодные очки. Но он не сделает этого. Он профессионал. А профессионалы не позволяют эмоциям управлять действиями.
Ночью он сел за стол и написал письмо. Адмиралу Канарису, лично. Три страницы от руки, без копии. Он писал час, потом перечитал. Слова казались правильными. Факты точными. Выводы обоснованными.