— Александр Николаевич. Письмо в Наркомат просвещения. По подготовке специалистов для радиолокационных служб. Проект у Берга. К вечеру.
Поскрёбышев ответил «есть» и положил трубку. Берг слушал молча.
— Продолжайте, — сказал Сталин.
— Последнее. Связь между станциями и штабами ПВО.
В прошлом году Берг говорил, что нужна прямая телефонная линия от каждой станции в штаб округа. Не через коммутатор. И стандартный протокол передачи данных: не «вижу что-то на северо-востоке», а «отметка, азимут столько-то, дальность столько-то, скорость такая-то».
— Где будут дыры?
Берг убрал листки, достал карту — небольшую, с карандашными отметками. Разложил.
— Вот здесь. — Он показал участок западнее Минска. — Здесь должно быть три станции, будет одна. Здесь две, не будет ни одной. — Ещё один участок, южнее. — Это Прибалтика: там строим, но медленно. Грунт сложный, связь тянуть долго.
— Прибалтика это удар через Литву.
— Я понимаю.
— Что там можно сделать до июня?
— Если дать ещё одну бригаду монтажников и переложить туда три станции из второй линии — можно закрыть один из двух провалов. Второй нет. Там просто нет готовых позиций.
— Монтажников дам, — сказал Сталин. — Три станции переложить — решайте с Тимошенко. Он скажет, где можно взять из второй линии, чтобы первая не просела.
Берг кивнул.
— Есть ещё один вопрос. Неприятный.
— Говорите.
— Операторы, они работают. Но они не отдыхают. — Берг сказал это просто, без жалобы. — График: двенадцать часов у экрана, двенадцать свободны. Но станции работают круглосуточно, и смены нет кем перекрывать. Люди сидят по четырнадцать, по шестнадцать часов. После шести часов у экрана концентрация падает. После десяти человек видит, но не замечает. Пропускает отметки.
— Пропускают?
— Были случаи. Не систематически, но были. Один раз оператор под Ленинградом не заметил группу — решил, что помеха. Оказалось финский самолёт, нарушение границы. Он улетел, мы спохватились через час.
— Финский самолёт это не война.
— Нет. Но если на том же экране появится немецкий бомбардировщик, а оператор двенадцать часов смотрит в точку и не спал нормально трое суток, то результат может быть другим.
Сталин встал, прошёлся к окну. Апрельское небо немного прояснилось, сквозь облака пробивался свет. Во дворе кто-то прошёл торопливо.
— Что можно сделать прямо сейчас?
— Уменьшить смену. Восемь часов максимум. Это значит, что часть станций придётся переводить на сокращённый режим.
— Днём не нужны?
— Нужны. Но риск ночного удара на рассвете выше. Это я могу обосновать по статистике норвежской кампании: немцы атакуют между четырьмя и шестью утра. — Берг помолчал. — Хотя здесь может быть иначе.
— Иначе, — согласился Сталин.
Иначе — это слово, которое он повторял себе уже несколько лет. В той истории всё было так-то. Здесь может быть иначе.
— Сделайте так, — сказал он. — Восемь часов смены. Самые опытные только на ночную вахту и рассвет. Остальные как успеете.
— Понял.
— И ещё. Вот это, — он показал на список в папке Берга, — провалы в прикрытии, Прибалтика, дыры. Это не для общего доклада. Это для меня, для Шапошникова, для Тимошенко. Больше никто не должен знать точно, где у нас нет глаз.
Берг чуть прищурился.
— Утечка?
— Немцы интересуются нашими заводами. Ковров видели. Что они знают о радарах не знаю. Но если знают, где дыры будут бить туда в первый день.
— Понял.
Берг закрыл папку. Встал, поправил пиджак, который всё равно сидел не так. Берг откозырял по-военному, хотя был в штатском. Привычка. Вышел. В кабинете стало тихо.
Глава 18
Апрель
Лёд на Буге сошёл в первые дни апреля. Сначала потемнел, потом треснул вдоль берегов, потом пошёл кусками, тяжёлыми, серыми, с намёрзшей сверху грязью. Демьянов наблюдал это три дня подряд, утром, стоя на берегу. На четвёртый день река была чистой — быстрой, тёмной, с белой пеной у камней.
Он смотрел на ту сторону и думал: зимой было лучше. Зимой лёд — это опасно, но видно. Ты знаешь, где лёд, знаешь, что может выдержать. Теперь река и она тоже опасна по-своему, особенно в паводок, но переправу на лодках труднее заметить ночью, чем пехоту по льду днём.
Петренко стоял за спиной, молчал. Он научился молчать, когда командир смотрит на реку.
— Паводок скоро спадёт? — спросил Демьянов, не оборачиваясь.
— Говорят, к двадцатому. Местные знают.
— Местных слушаешь?
— Старик один есть, у моста. Всю жизнь здесь. Говорит через две недели вода упадёт, броды откроются.