— Заходите.
Кабинет не огромный, но просторный. Стол у окна, заваленный бумагами. Карта на стене. И человек за столом. Невысокий. Седеющие усы. Трубка в руке, незажжённая. Глаза внимательные, тяжёлые.
— Садитесь, — сказал Сталин.
Симонов сел. Руки на колени, чтобы не было видно, как напряжены.
Сталин молчал. Смотрел, как смотрят на чертёж — изучающе. Потом:
— Расскажите про АВС. Почему не пошла.
Симонов сглотнул.
— Слишком сложная для массового производства. Много деталей, высокая точность обработки. На испытаниях работала. В войсках… — запнулся. — В войсках её не умели обслуживать.
— Почему?
— Мосинка проще. К ней привыкли. Она прощает ошибки. АВС — нет.
Сталин чуть наклонил голову. Он, кажется, знал всё это — просто хотел услышать.
— Что бы вы сделали иначе?
Симонов думал не о том, что сказать. Он знал ответ. Думал — стоит ли.
— Начал бы с патрона.
— Объясните.
— Винтовочный слишком мощный. Отдача мешает стрелять очередями. Патрон тяжёлый — боец несёт меньше. И он летит на два километра, но пехота стреляет на триста метров, редко дальше. Всё остальное — артиллерия, авиация. Пехоте не нужен патрон на два километра.
— А что нужно?
— Что-то среднее. Меньше винтовочного, больше пистолетного. Под него можно сделать оружие легче, короче, с магазином на двадцать-тридцать. Автоматика, терпимая отдача. Эффективный бой на двести-триста метров. И ближний бой тоже.
Сталин встал, подошёл к окну. Спиной к нему. Долго молчал. Потом обернулся.
— Такого патрона нет.
— Нет. Нужно создавать.
— Вы могли бы?
Во рту пересохло.
— Патрон нет. Я не специалист. Оружие под него да.
Сталин вернулся к столу. Взял лист, протянул.
Симонов прочитал. Ровный почерк: «Патрон. 7–8 мм. Промежуточный. Под автоматический карабин. Дальность прицельная — 400 м».
— Это задание?
— Пока идея. Но я хочу, чтобы она стала реальностью. И хочу, чтобы этим занимались вы.
— Один?
— Нет. По патрону отдельная группа. По оружию вы и ещё несколько. Дегтярёв, может, другие. Но главным вы.
Симонов молчал. Понимал: это шанс. Тот, которого ждал после АВС. Начать заново, сделать правильно.
— Согласен.
Сталин что-то записал.
— Вернётесь в Ковров. Через две недели приедет человек от Ванникова с техзаданием. До этого думайте. Но никому ни слова.
— Понял.
— Идите.
Уже у двери:
— Товарищ Симонов.
Обернулся.
— Вы сказали — АВС была сложной. Новое оружие должно быть простым. Чтобы любой крестьянин собрал и разобрал. Помните это.
Глава 3
Рихтер
Снег шёл третий день, и Рихтер начинал подозревать, что он не прекратится никогда. Это была, конечно, глупость — снег в Москве всегда прекращался, уступая место чему-нибудь худшему: слякоти, морозу, ветру с реки, от которого не спасало никакое пальто. Но сейчас, стоя у окна своего кабинета на третьем этаже посольства, он смотрел на Леонтьевский переулок и думал, что этот город словно нарочно старается соответствовать всем представлениям о себе. Бесконечная зима. Бесконечные очереди. Бесконечное ощущение, что ты находишься очень далеко от цивилизации, хотя формально всего три часа лёту до Берлина. Три часа. Если погода позволит и если русские дадут коридор.
Он отошёл от окна и вернулся к столу. На столе лежала папка с материалами, которые следовало отправить дипломатической почтой завтра утром. Ничего срочного, ничего сенсационного — обычная рутина, которая составляла девяносто процентов его работы. Статистика промышленного производства, вырезки из газет с пометками, пересказ разговора с одним из сотрудников наркомата внешней торговли, который любил хорошее вино и не умел держать язык за зубами после третьего бокала.
Рихтер сел, открыл папку, пролистал. Всё то же самое, что и месяц назад, и полгода назад. Производство растёт, планы перевыполняются, товарищ Сталин указывает путь. Пропаганда, которую невозможно было читать без усмешки, и за ней — реальность, которую приходилось собирать по крупицам, как археолог собирает черепки. Проблема состояла в том, что черепки в последнее время складывались во что-то странное.
Он достал из ящика стола блокнот — не тот, официальный, а свой, личный, который держал при себе и сжёг бы при первых признаках неприятностей. Пролистал записи за последние три месяца. Не факты, скорее ощущения, зарубки на память, вещи, которые не годились для отчётов в Берлин, потому что звучали слишком неопределённо.