— Да.
— Симонов. Он знает, что это значит.
Сталин посмотрел на него.
— Что именно?
— Что карабин не пойдёт в большую серию сейчас. Будет нехорошо, если он узнает это от кого-то постороннего.
— Я поговорю.
— Хорошо. — Ванников закрыл папки. — Ещё один вопрос — уже мой.
— Говорите.
— Ствол. У карабина специальный ствол под новый патрон. Его нужно делать на особом оборудовании. Климовск делает патроны, завод в Коврове делает сборку. Но стволы это третий завод, в Ижевске, там небольшой участок, мы договорились ещё в марте. Если серия малая — сто единиц — участок справляется. Если потом решим расширять нужно будет расширять и там, заранее.
— Закажите оборудование сейчас. Про запас.
— Это деньги.
— Я понимаю.
— Немаленькие.
— Борис Львович. Если мы решим расширять серию в сентябре, а оборудование будет стоять мы потеряем сколько времени?
— Четыре месяца. Может, пять.
— Вот и ответ.
Ванников кивнул. Записал.
— Последнее. По ППШ. Шпагин просит встречи. Хочет обсудить ускорение.
— В каком смысле?
— Хочет снять ещё три операции из технологической цепочки. Говорит, можно без них, качество не пострадает. Тогда одно изделие четыре часа вместо шести.
— Почему он не сделал это раньше?
— Говорит — боялся, что не примут. Думал, скажут «упростил, значит, ухудшил». Теперь решился.
— Пусть приходит. Послезавтра.
— Передам.
— Борис Львович.
— Да?
— По карабину. Я правда поговорю с Симоновым. Но вы тоже понимайте: это не «нет». Это «не сейчас».
Ванников посмотрел на него чуть дольше обычного.
— Я понимаю, — сказал он. — Симонов — может быть, не сразу.
— Найдите слова.
— Попробую.
Поскрёбышев сообщил в конце дня: звонил Симонов, просит разговора.
— Послезавтра, в десять, — сказал вождь.
— Есть.
Два дня. Пусть подумает. Сам тоже подумает.
Симонов пришёл в хорошем костюме видимо, специально, но с карандашом за ухом. Это, наверное, машинальное. Сел, поставил руки на колени.
— Слушаю, — сказал Сталин.
— Я знаю решение по карабину. Ванников сказал. — Пауза. — Я хотел спросить напрямую: это окончательно?
— На сейчас да.
— На сейчас.
— Сто единиц к июню. Войсковые испытания. По результатам решение о серии. Это честно.
Симонов смотрел на него. Не с обидой — с тем выражением, которое бывает у людей, которые хотят понять и не хотят ошибиться.
— Ванников сказал — ППШ надёжнее. Проверен.
— Да.
— Карабин тоже проверен. Триста выстрелов на финальных испытаниях.
— На полигоне. — Сергей сказал это без жёсткости, просто как факт. — Полигон — не война. Вы сами это знаете. Вы делали АВС, она тоже хорошо шла на полигоне.
Симонов не ответил. Это был правильно промолчать.
— Я не говорю, что карабин плохой, — продолжил Сталин. — Я говорю: у нас есть два оружия, мощностей на оба не хватает, времени на раскачку нет. Одно проверено в эксплуатации, другое нет. Это арифметика, не оценка вашей работы.
— Я понимаю арифметику, — сказал Симонов. Голос ровный, без претензии. — Я хочу понять другое. Войсковые испытания это что конкретно? Сто карабинов в одну часть? В несколько? На сколько времени?
— Не решил ещё. Как думаете?
Симонов чуть помедлил, он не ожидал вопроса.
— В пограничные части. Там ближний бой, лес, расстояния маленькие. Это как раз та дистанция, под которую делался карабин. Пусть побудет месяц, два. Пусть солдаты скажут, что мешает, что удобно, что ломается.
— Хорошо, — сказал хозяин кабинета. — Подготовьте предложение через Ванникова. Через неделю.
Симонов кивнул.
— И ещё, — сказал он. — Патроны. Если сто карабинов идут в части, то им нужны патроны. Не тысяча, а хотя бы по двести на ствол. Это двадцать тысяч. Климовск сможет предоставить.
— Договоритесь с Климовском. Я скажу Ванникову, чтобы не мешал.
— Хорошо.
Симонов встал. Постоял секунду.
— Товарищ Сталин. Один вопрос.
— Да.
— Если войсковые испытания пройдут хорошо. Вы вернётесь к этому разговору?
— Вернусь, — сказал Сергей. — В конце концов я тоже заинтересован в вашем проекте.
Симонов ушёл.
Глава 20
Что-то грядет
Письмо от Функа пришло в мае. Не официальное, опять личное, как в феврале. Конверт обычный, берлинская марка, почерк знакомый. Рихтер вскрыл его вечером, в своей комнате, не в кабинете. В кабинете он читал служебное. Личное здесь, за столом у окна, с рюмкой коньяка.