Функ писал коротко. Сначала про семью: жена здорова, сын вернулся с учений, дочь поступила в университет. Потом несколько строчек о берлинской погоде. И в конце, отделённое абзацем:
«Дата определена. Конец мая — начало июня. Больше писать не стану. Береги себя».
Рихтер перечитал последний абзац дважды. Потом сложил письмо, убрал в ящик стола. Там уже лежало февральское — «к лету, говорят, всё определится». Теперь вот это.
Он взял рюмку, отпил. Коньяк был хороший — французский, из дипломатических запасов один из немногих реальных преимуществ дипломатической жизни.
Начало мая, листья уже вовсю, тополя дают пух. Москва в мае была, пожалуй, лучшим временем. Он думал об этом без иронии, просто факт. Белые ночи ещё не начались, воздух тёплый, сирень цветёт везде. В прошлом году он видел её у какой-то стены в центре — огромный куст, почти дерево, лиловый. Шёл мимо, остановился. Постоял минуты три, не понимая зачем.
Через месяц всё это будет другим.
Он встал, подошёл к окну. Переулок был тихий в этот час, половина десятого, люди уже по домам. Редкий прохожий, редкая машина. Детский смех откуда-то издалека — двор за домами, дети гуляют допоздна, лето идёт. Обычный майский вечер в обычном городе.
Рихтер смотрел на него и думал о Функе. Они познакомились в тридцать пятом, в Вене. Оба молодые, оба только вошли в систему, оба думали, что делают важное дело. Функ был из аналитиков усидчивый, методичный, умел работать с большими массивами данных, находить связи там, где другие видели хаос. Рихтер работал в поле. Разные склонности, разные методы. Иногда спорили до ночи: что важнее, точная информация или правильная интерпретация. Потом разошлись по разным углам и перестали спорить, только изредка переписывались.
Теперь Функ писал: «Дата определена». И «больше писать не стану».
Значит боится. Значит, понимает, что письма читают. И всё равно написал. Рихтер вернулся к столу, сел.
Три-четыре недели. Может, меньше. Достал блокнот, свой, личный, не официальный. Тот, который сжёг бы при первых признаках неприятностей. Открыл на последней записи — март, после того как Вебер уехал. Карандаш.
Написал: «Май. Дата получена. Функ».
Посмотрел на эту строчку. Потом листнул назад, перечитал записи за несколько месяцев. Он смотрел на эти записи — неровный карандашный почерк, сокращения, которые понял бы только он сам. Работа нескольких лет. Маленькие детали, которые складывались в картину. Картину, которую он нарисовал честно и которую никто не захотел видеть.
Рихтер закрыл блокнот. В кабинете он появился в десять. Секретарь уже был за своим столом аккуратный, свежевыбритый, с утренней почтой разложенной по стопкам.
— Доброе утро, герр Рихтер.
— Доброе утро. Что-нибудь срочное?
— Из управления — запрос по торговым переговорам. И личное — вам, из Берлина.
Личное было от матери. Рихтер убрал в карман, не читая — потом. По торговым переговорам посмотрел быстро: ничего нового, Микоян тянул резину, немцы давили на поставки нефти. Стандартная ситуация, которая продолжалась уже год.
— Когда последний раз делали полный обзор по промышленным объектам?
— В феврале. Плановый квартальный.
— Сделайте ещё один. Сейчас.
— Приоритет?
— Нет. Просто сделайте. К концу недели.
— Хорошо.
Рихтер прошёл в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел за стол.
На столе стопка папок. Отчёты за апрель, его собственные записки, переписка с управлением. Всё это он должен был читать, анализировать, писать. Он взял верхнюю папку. Открыл. Производство алюминия рост на восемнадцать процентов за квартал.
Хассель явился сам, просто постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.
— Герр Рихтер. Есть минута?
Рихтер отложил папку.
— Есть.
Хассель закрыл за собой дверь. Подошёл к столу, сел напротив без приглашения. В
— Я слышал, вы дали секретарю задание по промышленным объектам.
— Да. Квартальный обзор.
— Внеплановый.
— Да.
Хассель смотрел на него. Без улыбки — впервые за несколько месяцев Рихтер видел его без этой холодной, контролируемой улыбки. Просто смотрел.
— Зачем?
Рихтер помолчал секунду.
— Потому что хочу знать, как изменились объёмы производства за последний квартал.
— Зачем вам это сейчас?
— Это моя работа. Собирать информацию.
— Берлин закрыл вашу линию по стрелковому оружию. Новых заданий не поступало. — Хассель говорил ровно, без нажима. — Что именно вас беспокоит?
Рихтер посмотрел на него. Хассель был неприятным человеком и плохим союзником. Но он был не дурак. И сейчас в его голосе не было обычного надзорного тона — было что-то другое. Может, любопытство. Может, беспокойство.