— Ничего конкретного, — сказал Рихтер. — Общий фон. Иногда полезно смотреть на картину целиком, а не по деталям.
— Что видите?
— Активность растёт. Эшелоны, производство, учения. Не резко — постепенно, месяц за месяцем. Но линия идёт вверх.
— Это значит, что они готовятся.
— Это значит, что они готовятся.
— Берлин считает, что это не имеет значения, — сказал он наконец. — Я читаю те же сводки, что и вы. Берлин считает, что они не успеют.
— Я знаю, что считает Берлин.
— А вы?
Рихтер не ответил сразу. Подумал о том, что у него под рукой папки, записи, всё накопленное.
— Я думаю, что они изменились, — сказал он. — Не так быстро, как нам хотелось бы верить. И не так медленно, как нам удобно думать.
Хассель кивнул. Встал.
— Делайте свой обзор. — Остановился у двери. — Герр Рихтер. Если вы напишете что-то, что Берлин сочтёт излишне пессимистичным…
— Я знаю.
— Хорошо. — Вышел.
Хассель предупредил его. Не угрожал — предупредил. Это был неожиданно человеческий жест от человека, которого Рихтер всё это время считал чиновником и соглядатаем. Может, он тоже что-то чувствовал. Может, в Берлине тоже были люди, которые чувствовали и молчали.
Отчёт он написал в конце недели.
Секретарь принёс данные в четверг аккуратно, по пунктам. Производство стали: плюс двадцать два процента к прошлому кварталу. Алюминий: плюс восемнадцать. Медь: без изменений, видимо, уже на пределе. Танковое производство по косвенным признакам. Авиазаводы: данных мало, но поставки алюминия на московские предприятия выросли.
И отдельно, в конце, маленькая строчка, которую Краузе добавил без комментариев: «Посольство Германии уведомлено советским МИД о введении ограничений на передвижение дипломатического персонала за пределы Москвы. Приказ от 12 мая».
Рихтер прочитал эту строчку дважды. Ограничения на передвижение. Раньше таких не было. Или были, но без официального уведомления. Он написал отчёт. Сухой, без выводов только цифры и наблюдения. Производство растёт. Передвижение ограничено. Эшелоны идут. Это был хороший, честный отчёт такой, который любой аналитик мог прочитать и сделать выводы сам.
Запечатал. Отдал курьеру. Потом сидел в пустом кабинете и думал о том, что это, скорее всего, последний его отчёт из Москвы. Не потому что его отзовут — этого не будет, не успеют. Просто потому что после начала войны посольство закроют. Дипломатов посадят в поезда и отправят домой. Вот и всё.
Вечером он вышел гулять. Он не искал ничего конкретного просто ходил. Арбат, Тверская, набережная. Москва в мае это особый запах: тополиный пух, асфальт после дождя, где-то жарят что-то, откуда-то музыка. Патефон в открытом окне, второй этаж, танго.
Он шёл по Тверской и смотрел на людей. Вот женщина с сеткой возвращается из магазина, несёт хлеб и что-то в бумаге. Вот двое молодых, идут рядом, смеются. Вот старик на скамейке — газета на коленях, дремлет. Вот мальчишка с велосипедом, тащит его за руль, колесо спущено. Обычные люди. Обычный вечер.
Через месяц может раньше всё это изменится. Женщина с хлебом будет стоять в очереди по карточкам, если будет. Молодые, которые смеются, один из них, скорее всего, пойдёт на фронт. Старик будет слушать радио и ждать новостей. Мальчишка с велосипедом — кто знает…
Рихтер не думал об этом с жалостью. Он думал профессионально: вот что изменится, вот как изменится, вот почему. Годы в Москве научили его смотреть на людей как на переменные в уравнении. Это было удобно и немного пугающе.
Иногда он пробовал думать иначе. Смотреть не на переменные, а на людей. Женщина с сеткой у неё дома муж, может, дети. Старик на скамейке он пережил одну войну, гражданскую, может, ещё ту, японскую. Теперь вот ещё одна.
Остановился у цветочного ларька. Сирень — большие охапки, белая и лиловая, запах бьёт за три метра. Женщина за прилавком глядела равнодушно. Рихтер стоял, не уходил.
В прошлом году у той стены он остановился тогда на три минуты и не понимал зачем. Сейчас понимал. Просто красиво. Просто май. Просто три минуты, когда ни о чём не думаешь. Он пошёл дальше.
За неделю до предполагаемой даты он написал последний отчёт. Не официальный, тот уже ушёл. Написал для себя. В блокноте, карандашом, в той же манере, что всегда.
Написал всё, что знал. Написал и о своей ошибке. Страница, потом ещё полстраницы.
Он перечитал написанное. Хороший текст, точный. Потом сжёг. Потому что это было бессмысленно. Смотрел на пепел в пепельнице и думал: это уже второй раз. В феврале письмо Канарису. Теперь вот это. Может, он стал профессионалом слишком давно?