Октябрь. Завод номер 183, Харьков. По данным источника, производство танков выросло на сорок процентов по сравнению с прошлым годом. Это могло означать что угодно: новые мощности, новые заказы, очередную кампанию по перевыполнению плана ради плана. Но тот же источник упоминал, что изменилась номенклатура — какая-то новая модель, которую он видел только издали и не смог описать толком. Тяжёлый, сказал он. Низкий. С наклонной бронёй.
Ноябрь. Разговор с военным атташе Швеции, нейтральным и потому ценным. Он вернулся с учений, куда русские пригласили иностранных наблюдателей редкий жест, почти беспрецедентный. Армия произвела на него впечатление слабой, сказал швед, прихлёбывая скверный джин в баре гостиницы «Метрополь». Командиры медлительны, связь отвратительная, техника устаревшая. Всё, как и ожидалось после Финляндии.
Но потом он добавил кое-что ещё, и это «кое-что» Рихтер записал дословно: «Хотя у некоторых частей были новые радиостанции. Компактные, переносные. Я таких раньше не видел. И несколько офицеров действовали быстрее остальных, как будто работали по другому протоколу. Может, показалось».
Может, показалось. Рихтер подчеркнул эту фразу дважды.
Декабрь. Двое его информаторов замолчали. Один, мелкий чиновник в Госплане, просто перестал появляться на условленных встречах. Другой, инженер с авиазавода, пришёл в последний раз, нервный, дёрганый, и сказал, что больше не может, что за ним следят, что он уезжает к родственникам в Саратов и просит его больше не искать. Рихтер дал ему денег, пожал руку и отпустил. Не было смысла давить напуганный человек опаснее молчащего.
Это могло быть совпадением. Два человека из дюжины, статистическая погрешность. Но Рихтер не любил совпадений, а ещё меньше он любил ощущение, которое нельзя было оформить в слова.
Постучали.
— Войдите.
В дверях появился Краузе, молодой сотрудник консульского отдела, которого Рихтер использовал для мелких поручений. Краузе официально не имел отношения к Абверу, но знал достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов и не удивляться странным просьбам.
— Герр Рихтер, пришла телеграмма из Берлина. Срочная.
Он протянул конверт. Рихтер взял, вскрыл, прочитал. Текст был коротким и, как обычно, раздражающе неконкретным:
«Срочно требуется информация о новых разработках в области стрелкового оружия. Особый интерес — заводы в Туле и Коврове. Подтвердите получение, сообщите о возможностях.»
Стрелковое оружие. Рихтер перечитал телеграмму ещё раз, пытаясь понять, что за этим стоит. В Берлине что-то услышали? Или это просто очередной запрос из серии «проверьте всё, что можете проверить», которые приходили регулярно и редко приводили к чему-то существенному?
— Что-нибудь ещё? — спросил Краузе, всё ещё стоявший в дверях.
— Нет. Спасибо.
Краузе исчез. Рихтер откинулся на спинку стула, вертя телеграмму в пальцах.
Из коридора донеслись шаги — кто-то прошёл мимо, не останавливаясь. Хассель, наверное, первый секретарь, партийный надзиратель, которого Рихтер старался избегать. Хассель любил совать нос в чужие дела и задавать вопросы, на которые не хотелось отвечать. Впрочем, сейчас не до него.
Ковров. Небольшой город к северо-востоку от Москвы, километров триста по железной дороге. Там располагался оружейный завод — старый, ещё дореволюционный, один из нескольких, где русские производили пулемёты и винтовки. Ничего особенного, по крайней мере по имеющимся данным. Тула была интереснее крупнее, важнее, с более развитой инфраструктурой. Но почему Берлин спрашивает именно сейчас?
Он встал, подошёл к шкафу, достал папку с досье на советскую оборонную промышленность. Пролистал до нужного раздела.
Ковров. Завод номер 2. Производство: пулемёты ДП, ДТ, некоторые виды автоматического оружия. Главный конструктор Дегтярёв Василий Алексеевич, семьдесят лет, орденоносец, один из столпов советской оружейной школы. Рядом с ним работают несколько конструкторов помоложе — Симонов, Шпагин, ещё несколько фамилий, о которых Рихтер знал мало.
Симонов. Что-то было связано с этим именем, что-то, что он читал или слышал, но не мог вспомнить. Он сделал пометку в блокноте: проверить.
Вернулся к столу, достал чистый лист бумаги, начал составлять ответ на телеграмму. Стандартные формулировки: запрос получен, приступаю к проверке, ожидаемый срок — две-три недели. В реальности это означало, что ему нужно найти кого-то, кто имеет доступ к информации о ковровском заводе, убедить этого человека поделиться тем, что он знает, и сделать это так, чтобы не привлечь внимания НКВД.