— Поднять?
— В воздух. Ночью, перед ударом. Аэродромы пустые, самолёты в воздухе. Немцы бомбят взлётные полосы — а там никого.
Тимошенко молчал дольше обычного.
— Это возможно технически, — сказал он наконец. — Но нужно знать когда. Держать авиацию в воздухе нельзя бесконечно — топливо, усталость пилотов, темнота. Поднять нужно точно. За два часа до удара, может за три. Не за сутки и не за неделю.
— Я понимаю.
— Откуда мы будем знать когда?
— Не будем знать заранее, — сказал Сталин. — Поэтому нужна система, которая работает без точной даты. Командиры округов получают запечатанный конверт. В конверте — приказ: при получении сигнала из Москвы поднять авиацию по такому-то маршруту. Ждут сигнала. Мы даём сигнал когда нужно, они вскрывают, выполняют.
— Это не стандартная процедура.
— Нет.
— Командиры будут спрашивать зачем. Это выглядит как готовность к войне.
— Пусть выглядит как готовность. Они и так знают, что война будет. Командиры не слепые. Вопрос не в том, знают они или нет. Вопрос в том, чтобы приказ выглядел как плановые учения, а не как объявление войны.
— Маршруты нужно продумать. Куда летят, на какой высоте, что делают в воздухе пока ждут. Они не могут просто кружить, это увидят со стороны.
— Ночные учебные полёты по утверждённым коридорам. Такое бывало?
— Бывало. Редко, но бывало. — Он помолчал. — Если сделать это через плановый приказ наркомата обороны о ночных учениях — это не вызовет вопросов. Дата учений не фиксируется заранее, командиры получают уведомление за несколько часов. Стандартная практика.
— Вот именно такой формат. — Сталин открыл блокнот, написал несколько слов. — Три округа: Западный, Киевский, Прибалтийский. Для каждого свои маршруты, своя площадка сбора. Конверты лично командующим, под роспись. Содержание не обсуждается ни с кем.
— Кто подписывает конверты?
— Я.
— Это большой риск. Если командующий вскроет раньше времени, или конверт попадёт не туда…
— Поэтому лично командующим. Не начальникам штабов, не заместителям. Лично. В руки. — Сталин сделал ещё одну пометку в блокноте.
— Хорошо, — сказал Тимошенко. — Маршруты я подготовлю за два дня. Но мне нужно понять какое слово будет сигналом? И кто его даёт?
— Слово дам я сам. Через Шапошникова, по закрытой линии. Одно слово и они знают что делать.
— Шапошников знает о конвертах?
— Будет знать.
Тимошенко кивнул. Взял обе папки, сложил — они ему больше не нужны. Пауза перед тем как встать была короткой.
— Товарищ Сталин. Один вопрос.
— Да.
— Маршруты ночных полётов куда именно? Вглубь своей территории, или к границе?
Сталин посмотрел на него. Хороший вопрос. Правильный.
— Вглубь. На сто километров от аэродромов. Не к границе.
— Понял. — Тимошенко поднялся. — Тогда нужны запасные площадки для посадки к западу от маршрутов. Если начнётся до того, как они вернутся — им некуда будет садиться.
Это Сталин не продумал. Простая вещь, военная, очевидная и он не додумал. Тимошенко нашёл за десять минут.
— Предусмотрите.
— Есть. — Семён Константинович взял папки, пошёл к двери. Потом остановился, не оборачиваясь. — Топливо. На площадках для посадки его нет. Нужно завезти заранее, под видом создания резервных запасов.
— Делайте.
— Это месяц работы минимум.
— Значит, начинайте сегодня.
Тимошенко вышел.
Глава 24
Об атоме замолвите слово
20 мая 1941 года. Кремль.
Берия:
— Источник надёжный, проверен трижды. Немцы начали переводить полевые госпитали к границе. Восемь единиц за последние четыре дня.
Сталин смотрел на него.
— Что это значит по срокам?
— Полевой госпиталь разворачивают за двое-трое суток до начала операции. Не раньше — иначе персонал стоит без дела. Восемь госпиталей четыре дня назад. — Берия закрыл папку. — Это может означать что угодно. Учения, переброска, ротация. Но если это не учения, то срок становится короче.
— Насколько короче?
— Июнь. Начало июня. Может раньше.
Берия встал, взял папку.
— Там ещё одно. По аэродромам. Немецкий самолёт-разведчик над Брестом в воскресенье. Высота три тысячи, прошёл дважды — туда и обратно. Фотографировал.
— Жуков знает?
— Жукову передали вчера.
— Хорошо. Идите.
Берия вышел.
Полевые госпитали у границы. Разведчик над Брестом дважды за один день. Каждое из этих наблюдений по отдельности ничего не доказывает. Вместе они складывались в картину, которую он и так знал. Тридцать три дня.