— Зинаида Павловна, — сказала Мария Андреевна, — вы что-нибудь понимаете?
Та помолчала. Потом сказала, не поворачивая головы:
— Понимаю.
— Что?
— Что спрашивать не надо.
Они помолчали. Поезд качнуло на стрелке, кто-то из детей захныкал во сне.
— В девятнадцатом, — сказала Зинаида Павловна, — мы тоже уезжали. Мне было четырнадцать. Поляки подходили к Минску. Нас посадили в теплушки и отправили на восток. Мама плакала, отец молчал. Никто ничего не объяснял. Просто уезжайте.
(В ходе советско-польской войны (1919–1921) 8 августа 1919 года польские войска захватили Минск. 11 июля 1920 года Красная армия освободила город)
— И?
— И мы уехали. Затем вернулись. Дом стоял, город стоял. Только соседа расстреляли — за что, никто не знал.
Мария Андреевна молчала.
— Это не лагерь, — сказала Зинаида Павловна. — Это эвакуация.
Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, страшное.
— Но войны нет.
— Пока нет.
К полудню дети проснулись. Купе наполнилось шумом, вознёй, смехом. Оля Карасёва искала куклу — нашла под одеялом. Вася Демченко уже успел подраться с Петей Савицким из-за места у окна. Витя Лукьянов, самый взрослый, сидел тихо, смотрел наружу.
Мария Андреевна раздала завтрак — хлеб, масло, варёные яйца. Всё было упаковано заранее, в пакгаузе на вокзале. Много, с запасом. Кто-то планировал, считал, готовил. Кто-то знал, сколько детей поедет и сколько дней ехать.
— Мария Андреевна, — спросила Оля, — а в лагере будет качели?
— Будут, Оленька.
— А купаться можно?
— Можно. Там река.
— Какая?
— Волга.
Оля задумалась. Волга это далеко. Она знала, потому что в классе висела карта, и Мария Андреевна показывала: вот Брест, вот Минск, вот Москва, вот Волга. Далеко.
— А мама приедет?
Мария Андреевна помедлила. Потом сказала:
— Потом, Оленька. Когда лагерь закончится.
Оля кивнула, успокоилась. Дети верят взрослым. Это и хорошо, и страшно.
После завтрака игры. Считалки, загадки, песни. Мария Андреевна пела вместе с ними, хлопала в ладоши, улыбалась. Внутри было пусто и холодно. В час дня поезд остановился. Мария Андреевна выглянула в окно серые постройки, пакгаузы, водонапорная башня. Название на табличке: «Барановичи». Значит, проехали уже прилично. Ещё день пути до Саратова, может, полтора.
На перроне суета — носильщики, железнодорожники, военные. Много военных. Она заметила это не сразу, а потом не могла не замечать. Форма, фуражки, петлицы. Курили, переговаривались, смотрели на их поезд. К вагону подошёл командир. Молодой, лет тридцать, с загорелым лицом. Поговорил с проводником, тот кивнул, показал на что-то в глубине вагона. Капитан заглянул в окно — их окно. Увидел детей, Марию Андреевну. Лицо его дрогнуло — на секунду, не больше. Потом он кивнул и пошёл дальше.
Что он увидел? Вагон с детьми, едущий на восток. Что он понял? Поезд тронулся. Барановичи поплыли назад. Впереди Минск, потом Смоленск, потом Москва? Или мимо, на юг, к Саратову?
Мария Андреевна не знала маршрута. Никто не говорил. Просто на восток. Подальше от границы. К вечеру дети устали. Возня стихла, песни смолкли. Оля уснула, прижимая куклу к груди. Вася свернулся на полке, натянув одеяло до подбородка. Витя Лукьянов по-прежнему сидел у окна, смотрел на закат.
— Не спится? — спросила Мария Андреевна.
Он покачал головой.
— О чём думаешь?
Он помолчал. Потом сказал:
— Отец говорил будет война. Скоро.
Мария Андреевна не ответила. Что тут скажешь?
— Он на железной дороге работает, — продолжал Витя. — Говорит, составы идут один за другим. Танки, пушки, солдаты.
— Это летний лагерь, — сказала Мария Андреевна. Сама не поверила.
Витя посмотрел на неё. Взгляд взрослый, не по возрасту.
— Я не маленький, Мария Андреевна. Мне двенадцать.
Она хотела возразить и не стала. Он прав. В двенадцать лет уже понимаешь, когда врут.
— Ты береги их, — сказал Витя, кивнув на спящих. — Они маленькие. Они не понимают.
Она кивнула. Он отвернулся к окну. Закат догорал над полями, небо из оранжевого становилось багровым, потом тёмно-синим. Звёзды проступали одна за другой. Война. Слово, которое никто не произносил вслух. Которое висело в воздухе, как запах гари. Которое объясняло всё и срочность, и Саратов, и военных на станциях, и взгляд того капитана.
Но если война — то когда? Завтра? Через неделю? Через месяц? И что будет с теми, кто остался? Наталья Степановна, мать Оли, стояла на перроне сегодня утром. Плакала, махала рукой. Оля махала в ответ, не понимая, почему мама плачет. «Я скоро вернусь, мамочка!» Вернётся ли?