Плохая ночь. Ночь, которая бывает перед боем. Демьянов достал из кармана сложенный лист — письмо, начатое ещё утром, до грузовиков. «Дорогая Маша. У нас всё спокойно, служба идёт как обычно…»
Он перечитал, скомкал, сунул обратно в карман. Напишет завтра. Вернулся в землянку, задул керосинку, лёг. Уснул не сразу — лежал, слушал. Река шумела за стеной, лягушки квакали. Обычные звуки летней ночи.
Сорокин сегодня смотрел на карабин так, будто это письмо от брата. Может, так оно и есть. Брат делал — он будет стрелять. Связь через тысячу километров, через железо и дерево. Хорошая машинка. Хорошая труба. Теперь осталось научиться ими пользоваться — так, чтобы рука не дрожала и глаз не моргал.
Демьянов закрыл глаза. Завтра снова стрельбы. Послезавтра — ещё. А за рекой, в темноте, ждала немецкая армия.
Глава 30
Тишина
Васильев взял трубу, зарядил гранату — движения точные, отработанные, без суеты. Встал на колено, приложился к прицелу. Выдохнул. Выстрелил. Попал. В центр мишени — ржавую бочку, поставленную на шестьдесят метров. Дыра размером с два кулака, края вывернуты внутрь.
— Хорошо, — сказал Демьянов.
Васильев обернулся. Лицо спокойное, без той красноты, что была три дня назад.
— Спасибо, товарищ майор.
— Не благодари. Благодарить будешь, когда живым останешься.
Три дня тренировок. Утром карабины, днём гранатомёты, вечером разбор ошибок. Демьянов гонял их до седьмого пота, заставлял повторять одно и то же десятки раз. Заряжание, прицеливание, выстрел. Снова. И снова. Пока руки не запомнят сами, пока голова не выключится и тело не начнёт работать на автомате.
Петренко теперь клал гранаты в цель с любого положения — стоя, с колена, лёжа. Сорокин менял магазин карабина за полторы секунды, не глядя, на ощупь. Лукьянов научился стрелять с обеих рук — на случай, если одну заденет. Из двадцати человек — ни одного слабого звена. Кто-то лучше, кто-то хуже, но все готовы. Насколько вообще можно быть готовым к тому, чего никогда не делал.
После обеда Демьянов собрал их в последний раз.
— С сегодняшнего дня боевое дежурство. Карабины и гранатомёты держать при себе. Спите с ними, едите с ними, в сортир ходите с ними. Ясно?
— Правильно говорить ешьте…
— Да хоть танцуйте, но чтобы всегда при себе!
— Так точно.
— Если что-то начнётся, то вы первые, кто будет стрелять. Не рота, не батальон — вы. Двадцать человек с оружием, которого у немцев нет и о котором они не знают. Это преимущество. Единственное, может быть. Не просрите его. Потому как новые гранаты нам обещали привезти, а трубы нет.
Он оглядел лица. Молодые, серьёзные. Три дня назад некоторые ещё шутили, подначивали друг друга. Сейчас — никто. Поняли.
— Вопросы?
Сорокин поднял руку.
— Товарищ майор. А когда начнётся?
Демьянов посмотрел на запад, за реку, за лес на том берегу. Там, за деревьями, за полями, стояла немецкая армия. Двести дивизий, говорили в штабе. Три тысячи танков. Два миллиона человек. И всё это в нескольких километрах отсюда.
— Не знаю, — сказал он честно. — Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда. Но если начнётся, то мы будем готовы.
— Будем, — эхом отозвался Сорокин.
— Разойдись.
После стрельб Демьянов обошёл позиции. Первая рота у брода, окопы полного профиля, два «максима» в гнёздах, мешки с песком. Бойцы на местах, оружие вычищено, патроны в подсумках. Командир роты Сидорчук доложил: всё по плану, замечаний нет.
— Гранатомётчики где?
— В первом и третьем взводе. По три штуки на взвод, как приказали.
— Позиции выбрали?
— Так точно. Окопы с хорошим обзором на брод. Если танки пойдут оттуда встретим.
Демьянов кивнул. Если танки пойдут оттуда. А если не оттуда? Если ударят южнее, у второй роты, или вообще в другом месте, где не ждут? Он прошёл ко второй роте, потом к третьей. Везде то же самое: люди готовы, оружие на месте, настроение… настроение странное. Не страх, не бравада — что-то среднее. Ожидание. Все чувствовали, что что-то надвигается, но никто не знал когда и как.
К вечеру вернулся в штабную землянку. Сел за стол, развернул карту. Буг синяя лента. Броды красные крестики. Позиции батальона чёрные квадраты. Всё правильно, всё по уставу, всё как учили. И всё равно мало. Четыреста двенадцать человек против того, что стоит на той стороне.
В дверь постучали.
— Войдите.