Оператор на том конце повторил. Записал. Морозов положил трубку, снова уставился в экран. Пятно двигалось. Медленно, но упорно. Время от засечки до звонка в штаб истребителей — четыре минуты. Ещё пять минут на подъём дежурных. Девять минут. За девять минут немцы пройдут тридцать километров. У истребителей будет время. Должно быть.
— Подъём! Немцы идут на Минск, сорок плюс!
Он дёрнул стартер. Мотор чихнул, закашлялся, поймал ритм. Рядом Петров заводился, Михайлов, Громов. Вся эскадрилья. Двенадцать машин, три звена.
Дубровин по рации, голос спокойный:
— Первое звено курс девяносто, высота четыре. Второе за мной, набор до пяти. Третье резерв, подъём через три минуты. Бомбардировщики идут строем, без прикрытия. Атаковать сверху, бить ведущих. Вопросы?
Никто не ответил. Костенко выруливал на полосу — траву примяли вчера, когда садились, но всё равно кочки, ямы. Машина прыгала, стучала. Дал газ. Побежал.
Отрыв. Земля внизу, лес зелёной стеной. Набирал высоту — двигатель ревел, кабину трясло от вибрации. Высотомер полз — тысяча, две, три. Справа Петров, слева Михайлов, сзади Громов. Четыре тысячи. Дубровин вёл их на восток, потом развернул на юг. Костенко смотрел вниз — облаков мало, видимость хорошая. Где-то там внизу Минск. Город, который вчера ещё жил обычной жизнью.
— Вижу, — голос Дубровина в наушниках. — Одиннадцать часов, ниже нас.
Посмотрел туда, куда указывал командир. Точки. Много точек, строем. Юнкерсы, Ju-88, узнал силуэты даже издалека. Двухмоторные, пузатые от бомбовой нагрузки. Шли тройками. Он начал считать, сбился. Много. Сорок точно, может больше.
— Атакуем, — Дубровин, всё так же спокойно. — Первое и второе звенья со мной. Заход сверху, по ведущим. Третье подчищать.
Перевернув машину, он пошёл вниз. Скорость росла. Ветер выл в расчалках, приборы прыгали. Прицел навёл на ведущего юнкерса в первой тройке. Подходил быстро, немцы ещё не видели — шли спокойно, без манёвра. Триста метров. Двести. Сто. Палец на гашетке.
Огонь. Пушка долбанула, машину тряхнуло от отдачи. Трассеры пошли в нос бомбардировщика, прошлись по кабине, по мотору. Он видел как стекло кабины раскололось, как мотор вспыхнул, как юнкерс качнулся, пошёл вниз. Пролетел мимо, развернулся. Вокруг — хаос. Дубровин снял второго, Михайлов третьего. Громов заходил на четвёртого. Немцы разваливали строй, кто куда. Бомбы сыпались вниз, куда попало — лес, поле, кто-то на деревню попал. Но не на Минск. До Минска им не дойти. Немецкий стрелок открыл огонь. Костенко увидел трассеры — красные точки, шли мимо, метрах в двух. Развернулся, ушёл из-под огня. Заходил снова, сбоку. Юнкерс разворачивался, неуклюжий, тяжёлый. Костенко бил по фюзеляжу, по крылу. Попал в бензобак. Вспышка, пламя, дым. Бомбардировщик свалился штопором.
Два. Он сбил двух за одну атаку.
— Уходят! — Петров, голос высокий, взволнованный. — На запад разворачиваются!
Немцы ломали строй, разворачивались кто как, сбрасывали бомбы, лишь бы легче стать. Шли на запад, к своим. Истребители преследовали, снимали по одному. Ещё один попался — отставший, дымил, шёл низко. Зашёл сзади снизу, длинная очередь под брюхо. Попал. Юнкерс качнулся, накренился, пошёл к земле. Костенко видел как экипаж выпрыгнул — трое парашютов раскрылись, белые купола. Четвёртого не было. Видимо, убили или не успел.
Патроны кончились. Пушка молчала, пулемёты тоже. Он развернулся на восток, лёг на обратный курс. Внизу лес, дым от разбившихся самолётов. Семь столбов насчитал. Может восемь.
По рации Дубровин считал:
— Первое звено доложить.
— Костенко три подтверждённых. Петров один вероятный, Михайлов два подтверждённых, Громов два подтверждённых.
— Второе звено?
— Ларионов один подтверждённый, Семёнов сбит, Крылов два подтверждённых, Белов один подтверждённый.
— Третье?
— Ковалёв сбит, Морозов один подтверждённый…
Дубровин суммировал:
— Возвращаемся.
Летел и думал, треть… остальные ушли, но бомбы сбросили куда попало. Минск не накрыли. А могли. Если бы не радар, не предупреждение, не подъём заранее — пришли бы поздно. Немцы отбомбились бы спокойно, ушли.
Планировал, тянул, еле дотянул до площадки. Сел жёстко, подпрыгнул, чуть не выкатился за границу. Остановился, мотор чихнул последний раз, замолчал.
Вылез из кабины, ноги подкашивались. Адреналин выходил, накатывала слабость. Сел на траву рядом с машиной, закурил. Руки тряслись. Второй бой за день, а ощущения будто первый.
Савельев подошёл, оглядел машину. Присвистнул.
— Тебя Бог любит, лейтенант. Вон, масляный бак пробили. Ещё минута и мотор бы заклинило в воздухе.